| Сейчас он привез их к непонятному строению, вернее целой системе ветхих построек обнесенных сильно разрушенной, просто не существующей в некоторых местах стеной, совершенно одиноким в раскаленной пыльной, раскинувшейся от края до края, так по меньшей мере казалось, стоило отъехать от околицы ближайшей станицы, степи Причем, когда это самое « от края до края» возникало в голове, то имелось в виду, ни много, ни мало, а именно от края до края мира Мысль эта, естественно, посетила Ахмета, более на такие философские осмысления никто из троих способен не был Он же степь не любил, она рождала в нем глухую, как ноющая зубная боль, тоску и ощущение собственной мизерности в огромном чужом, не приемлющем его мире Он начинал казаться себе сухой травинкой, выдернутой с корнем из земли или того меньше — крохотной частицей раскаленной почвы, которую горячие порывы ветра гонят прочь, как чуждое инородное этой земле тело То же ощущение захлестывало его и в больших городах, особенно в Москве, куда приехал он семнадцатилетним мальчиком, любимцем своей семьи, своего рода и своего маленького горного селения Там он был самым умным, всем на удивление образованным и романтичным, но никто не смеялся над ним из-за этого. В нем, как-то сразу, и все, начиная от патриархов рода и заканчивая сверстниками, превыше всего вообще-то почитающими физическую силу и жесткость в умении постоять за себя, признали талант художника, которым вскоре будут все они гордиться непременно С тем и приехал он в Москву, чтобы впервые отхлебнуть из горькой чаши неприятия, непонимания и безразличия к человеку буквально на уровне жизни или смерти Он был уверен, случилось ему вдруг распластаться на рельсах метро под колесами рвущегося в бесконечную бездну тоннеля поезда, вечная толпа на платформе лишь всколыхнется на несколько минут — ровно на столько, сколько потребуется сноровистым рабочим или милиционерам, чтобы убрать растерзанное тело с ее глаз, и снова увлеченно уткнется в свое неизменное чтиво, причем в ту пору это мог быть и Борхес, и Кастанеда Тогда — то и почувствовал он себя впервые мелкой частицей чего-то недостойного даже внимания людского, что гонит ветер по серому, часто мокрому и всегда грязному асфальту московских улиц Но там было еще и другое, более страшное и унизительное для него — все дело было в том, что Москву-то он любил, любил безумно, и это был настоящая неразделенная любовь со всеми полагающимися ей муками — страстью, ревностью, желанием владеть безраздельно, жгучим стремлением сломить, поставить на колени и одновременно вознести до небес Эта рана не заживала никогда Здесь было легче — степь не вызывала в нем никаких чувств, кроме одного — тупой тяжелой тоски Итак, это был заброшенный монастырь Графу Орлову пришлось объяснять все еще раз, пока не понял Мага — монастырь, причем женский существовал в этом месте до революции Впрочем, тогда это были отнюдь не развалины, вокруг на изрядном правда расстоянии, но не для привыкших к степным просторам казачьих коней, располагались богатые казачьи станицы — монахини ни в чем не знали нужды, правда и сами трудились не покладая рук, во многих домах до сих пор берегут сплетенные монахинями удивительной красоты тончайшие кружевные скатерти, салфетки и покрывала, искусно вышитые шелком занавески и сорочки, уникальной ручной работы украшения, крохотные сумочки, кисеты для табака и целые картины-панно из бисера — все творения рук монашеских С приходом большевиков все это закончилось разом. Причем именно этот монастырь разоряли комиссары как-то особенно жестоко и кроваво. Не многим сестрам удалось унести ноги после страшного большевистского погрома, многие нашли свою смерть тут же на монастырском дворе, порубанные лихими буденовцами и чекистами, некоторые как гласит молва сгорели заживо, потому что закончив свое кровавое дело, красные воины монастырские строения подожгли и адский воистину огонь долго бушевал в них, раздуваемый горячими степными ветрами, пока не выжег все дотла, оставив только обугленные кирпичные стены, да ненужную теперь каменную ограду. |
