— Данилов Виктор Игоревич. Коллежский секретарь четвёртого управления Коллегии Внутренних дел. Соблаговолите присесть Николай Александрович.

Быстро опросив Николая относительно мест пребывания вечером и ночью прошедшего дня, подписал пропуск на выход, и уже отдавал синий прямоугольник Белоусову, как в кабинет ворвался полицейский старшина.

— Ваш благородь.

— Что такое?

Старшина, склонившись над следователем, что-то долго шептал, услышал такой же тихий ответ, и вышел громко бухая сапогами.

— Хмм. — Господин Белоусов. — Коллежский секретарь повертел пропуск в руках и отложил в сторону. — А вы не хотите мне ничего сказать?

— ? — Николай сделал удивлённое лицо. — Насчёт чего?

— Ну, может у вас в камере были какие-то конфликты?

— У меня? — Николай изумлённо посмотрел на полицейского, и улыбнулся. — Ну какие могут быть конфликты в таком изысканном обществе? Хотя, подождите. — Он задумался. — Они и вправду там что-то не поделили, и между небольшой группой произошла очень содержательная беседа.

— Четыре трупа, для вас это просто беседа? — Данилов криво ухмыльнулся.

— Ну, господин следователь. Я там гость, и не мне определять правила поведения. Может быть такое там в порядке вещей? Мне-то откуда знать?

— Да… — Следователь покачал головой. — Занятный вы юноша, господин Белоусов. — Что-ж. — он протянул пропуск. — Не смею задерживать, но рекомендую, не выезжать из столицы. Возможно вы нам ещё понадобитесь.

А московское общество тем временем просыпалось, и получив утреннюю газету, с прискорбным известием, мчалось на всех парах обсудить неслыханное дело. Убийство приближенной к трону княжны Голицыной в девичестве Долгорукой, только-только начавшей выходить в свет, после долгого траура по мужу, почившему от ран.

Были отменены все светские мероприятия кроме поминальных обедов, и тихих музыкальных вечеров, и буквально все слали соболезнования князю Ефиму Петровичу Голицыну — главе немногочисленного, но очень влиятельного рода. Кроме несомненной близости к Государю, Ефим Петрович владел десятками крупных предприятий по всей России, и за её пределами, так что к влиянию политическому прибавлял очень серьёзный довесок в виде влияния экономического.

Но Николаю было не до светских приёмов. Из Управы на Никольской, он сразу поехал в банк, чтобы перевести Ульянову деньги и снять себе на текущие расходы, а после поехал в особняк княжны.

Встретил его старый мажордом Веры Григорий Степанович Вольский, буквально за одну ночь усохший и постаревший на десять лет.

Не задавая лишних вопросов, он проводил Бельского в спальню, где лишь успели убрать тело, не трогая ни единого предмета обстановки.

Глядя выцветшими глазами на то, как ползал по ковру Николай, разыскивая мельчайшие улики, он чуть кашлянул, привлекая внимание боярина.

— Николенька, ты ведь найдёшь его?

— Найду. — Николай встал, мягко словно кошка подошёл к старику и положил руку на плечо. — Найду и смерть его не будет лёгкой.

— Благослови тебя господь, на дело правое. — Он мелко перекрестил юношу, и тяжело шаркая ногами ушёл.

Преступник или преступники попали в спальню княжны через окно, благо что находилось оно на втором этаже, а на стенах особняка было полно завитушек, по которым можно было влезть даже на крышу.

Но кто-то должен был открыть окно изнутри. Засовы на окнах были крепкими и выломать их бесшумно не представлялось возможным. Тем более, что при ремонте краска затекла в щели шпингалетов, и двигались они с трудом.