Дон Карлос бросил на товарища оценивающий взгляд, потом спросил:

— Даже если на карту будет поставлено само существование полка? Полковник помолчал, затем продолжил:

— Ты полагаешь, я забыл, чем мы рискуем, оставаясь здесь? Каждый день я мысленно ставлю свечку в память о несчастной Марипозе. Ты считаешь, что я слишком спокойно ко всему отношусь или робею в принятии решения? Да я каждую ночь просыпаюсь в холодном поту, потом мучаюсь от бессонницы, молюсь Деве Марии Гваделупской, чтобы она позаботилась о каждой душе, которую мы потеряли за то время, что я командую полком.

— Карлос… Мне ужасно стыдно. Я не думал… Полковник махнул рукой.

— Это мне надо просить прощения. Поверь, дружище, я не хотел перекладывать на чужие плечи всю боль, гнев, бессилие, которые не дают мне покоя. Тем более пытаться найти козла отпущения…

— Перестань! Я и сам все понимаю.

— Все, Гордон, хватит! Так мы ничего не добьемся. Если еще начнем расшаркиваться друг перед другом!.. Иди отдохни, я тоже постараюсь заснуть. Завтра на свежую голову представишь мне свои соображения и рекомендации — если желаешь. Но, пожалуйста, пойми меня — я уже принял решение. Пусть Святая Дева Гваделупская будет милосердна к своим детям.

Дом на Ирси-стрит был трехэтажный, неприметный, без лифта. Ничем не отличавшийся от соседних особняк, в котором сдавалось дешевое жилье… Если не считать дурной славы, которая ходила об этом невзрачном строении. Соседи не сомневались, что там творятся ка-, кие-то темные делишки. Может, поэтому он стоял почти пустой.

Когда Тэлбот и Ламли вошли во вторую от лестницы квартиру на третьем этаже, там никого не было. В углу лежал свернутый спальный мешок, рядом, прямо на полу, устройство связи. На тумбочке какой-то странный фонарь — судя по виду, в книжках его называли керосиновой лампой. Тэлбот и Ламли потеряли дар речи.

Дверь в коридор они оставили чуть приоткрытой — оттуда падал тусклый свет обычного светильника, подвешенного на проводе. Непонятно только, почему свет такой слабый, едва сочащийся… Дверь неожиданно скрипнула, долгий протяжный перелив колокольчика заставил их вздрогнуть, замереть.

— У вас что-то есть для меня? — раздался в комнате женский голос.

Теперь Тэлбот и Ламли рывком повернулись. У Тэлбота мелькнула мысль, что она всегда появляется внезапно. Вот так, ни с того ни с сего. Кроме того, он никогда не видал ее лица при ярком свете. Они встречались исключительно по ночам, в каких-то тупиках, закоулках, подальше от фонарей и световых реклам, а то в проходах к общественным туалетам, где, если с тобой что-то случится, можно пролежать и день и другой.

Как она выглядит, Тэлбот знал исключительно по голографическим снимкам. Сто семьдесят сантиметров Роста, широкая в плечах, чуть уже в бедрах. Дама солидная… И ни капли жира! На ней была просторная, неопределенного лиловато— черного цвета кожаная куртка из мегатерия — в темноте такую невозможно заметить — под курткой футболка в обтяжку, особо подчеркивающая силу, накопленную в накачанных плечах. Лицо азиатского типа — широкоскулое, с узкими глазами, курносый нос. Зрачки желтовато-коричневые… В тусклом свете по краям белков заметны красноватые ободки. Каштановые жесткие волосы пострижены коротко; ежиком. Возраст около тридцати — Тэлботу почему-то казалось, что лет ей побольше, но она умело скрывает возраст, как, впрочем, и хвостик, который обязательно должен расти у нее сзади.