|
Оказывается, это литкритикесса Елена Федоровна Книпович, в свое время якобы была любовницей А. Блока. Организуется стол, пьем столичную водку и беседуем. Когда я сказал, что в прошлом году впервые (в школе) прочел от начала до конца «Евгения Онегина» — удивление на лице и не хотела верить, тем более Ц.Е. представила меня как будущего писателя. Ц.Е. за столом подчеркнуто все внимание уделяет Книпович — сама подливает в рюмку и подкладывает в тарелку, даже очищает яйцо от скорлупы.
Это некрасивая черта — рабское преклонение перед людьми с именем и положением, лесть и подхалимаж, которые, к сожалению, уживаются в Ц.Е. с хорошими качествами.
15 сентября — Резко и внезапно похолодало. Дует сильный леденящий ветер, руки мерзнут. Холод сегодня удивительный, и надеть нечего. Пальто нет. В связи со сдачей экзаменов в школе и вступительных в университет задержался с прохождением очередного освидетельствования в ЦВЭКе, и пенсию задержали на три месяца9. Написал заявление начальнику пенсионного отдела УМВД Мудрецову с просьбой оказать материальную помощь для приобретения пальто. Вечером навестил школьную учительницу Александру Ивановну. Ей сегодня 50 лет, выглядит хорошо, полна свежести и приятных воспоминаний об отпуске. Отдыхала под Киевом, в Буче. Насколько помнится, это то самое место, куда в 1949 году я ездил за «бургомистром». А ночью — опять бессонница. 22 сентября — Писал много и под конец перестал соображать, что сделано хорошо, а что — плохо. К вечеру заметил вот что — во мне пропал «критик» (мысль Толстого). Проклятая обстановка совместного проживания в одной комнате людей разных взглядов и интересов10.
30 сентября — Мои записи в дневнике стали очень скучными. Это объясняется тем, что нигде не бываю, из дома почти не выхожу и почти ни с кем не общаюсь. И работать не могу.
2 октября — В журнале «Октябрь» прочел заметку о «Жатве» Г. Николаевой. Этой высокомерной даме воздали по заслугам за ее дилетантство и поверхностное знание литературы. Так ей и надо!
10 октября — Начались занятия в МГУ. Вечером отправился на лекции, которые проходят в здании филологического факультета. Аудитории маленькие и узкие, народу — уйма, яблоку негде упасть. Теснота и духота. Организация никудышная и порядка мало. Первая лекция — марксизм-ленинизм. Коммунистическая аудитория забита: сюда собраны студенты-первокурсники со всех факультетов. Читает женщина скучно, и всем ее лекция не понравилась. Затем лекция по современному русскому литературному языку. Читает ее старичок, чудаковатый до странности, в нем есть что-то «музейное». Говорит очень тихо, задние ряды ничего не слышат. Все-таки очень много значит то, как подается материал. Встретил очень многих лиц, знакомых по совместной сдаче экзаменов, в перерыве между лекциями болтал с ними без удержа, а потом жалел: нужно учиться, а не заниматься болтовней. Что сказать об этих моих новых знакомых? Василий Бобровский — комсорг какого-то научно-исследовательского института. Парень простой и, как мне показалось, бесхитростный. Чем-то симпатичен мне. Евгений Минович — в прошлом сержант авиации, из культурной интеллигентной семьи, любит острить, ко многим относится скептически. Миша Гордин — работает в какой-то военной газете, за 30, симпатичный. Член бюро Центрального дома журналистов, у него в этом мире полно знакомых. Боря Сакен — юноша из числа золотой молодежи, нахватавшийся верхушек и имеющий большое количество знакомых. Говорит не спеша, со своеобразным (одесским) акцентом. Походка шаркающая, очень медленная. Обнаруживает осведомленность в разнообразных жизненных вопросах. Судит обо всем пренебрежительно и высокомерно. На мой решительный протест по поводу одного непочтительного высказывания о Горьком сказал: «Не дави творческую мысль!», как будто она у него есть. |
