— Джордано Бруно они бы, наверно, на костре не сожгли. — И, уже перестав смеяться, заметил: — Мне кажется, Олекса, ты не с той стороны зашел. Ты вломился через стенку и хотел вытолкнуть бога в дверь. Так только в мою комсомольскую пору пытались бороться с богом: барабаном, замком... Правда, и сейчас еще кое-кто к этому возвращается.

Олекса шмыгнул носом, как школьник. Он едва сдержался, чтоб не сказать, что и он сам прочитал об этом «методе» в книге о юности комсомола.

— Вера, она очень живуча, — продолжал Федор. — Как бы это тебе сказать?.. Вот попробуй поставить себя на место этих женщин. Если бы, например, к вам кто-нибудь со стороны пришел в институт на собрание и стал глумиться. Ты что бы сделал? Может, это и не совсем удачное сравнение. А все же... Тут душа человеческая, ее страх, ее совесть. А их не заглушишь барабаном. Страх этот можно только по капельке выбрать из человеческой души. Разве же они виноваты? Вы ведь только озлобили их.

— Так что ж тогда? — сразу увял Олекса.

— Я еще и сам не знаю. Ты видел в церкви обновившиеся иконы? Это попишко помог им явить на свет их глаза. А мы попробуем сделать то же самое. Отберем у попишка его чудо. Ты завтра объяви комсомольцам: пускай все придут в воскресенье в церковь. С ножиками, стамесками. Мы соскоблим более позднюю краску со стен. Только объяви пошире. Пускай в селе наперед знают, что это чудо — наше.

Олекса обрадовался, и у него снова заблестели глаза. Молод он, бурлит в жилах кровь, вот и бегает сразу по нескольким тропкам. А против бури идти непривычен. Федор видит, что первый сильный вихрь может сбить Олексу с ног. Он сейчас еще только ищет свою дорогу.

А найдет ли? Жаль, если не найдет. Нужно уметь выбрать в сложном кружеве возможных людских дорог одну и идти по ней до конца. И чтобы ничто не могло заставить свернуть с нее на окольные пути. А что такое жизненная тропа? Это ведь не профессия, не узкий проход среди лавровых чаш. Скорее, это и не тропы, а борозда. Каждый должен провести свою человеческую борозду в жизни, и чтобы была она прямой, ровной, не пересекала и не портила ровных соседних борозд, и чтобы не было стыдно измерить ее под старость и отдохнуть в ее конце без раскаяния. Нелегко, конечно, начать свою борозду, отыскать свою дорогу. Молодость всегда знает, что перед нею открыты многие дороги. И она принимает это так: выйду на какую захочу! И в своем воображении выходит на наилучшую. Но порой бывает так: ступит на одну, возвращается назад, потом на другую, и так пока не истратит силы...

После разговора с Федором Олекса постеснялся снова нести в клуб барабан и поехал на телеге. Кстати ему нужно было еще побывать на далеком кукурузном поле. Барабан он прикрыл сверху травой и уселся на него сам. Маленькая чалая кобылка протопала по дороге вниз и, минуя сельсовет, лавку, свернула по привычке к колхозным воротам, никакого внимания не обращая на его тпруканье. Олекса вскочил на колени, обеими руками потянул на себя правую вожжу, а кобылка даже и ухом не повела.

— Правь, агроном, правь! — захохотали мужики возле лавки. — А ты ее за хвост!

Кобылка втащила его с телегой прямо в конюшню. И только тут Олекса докопался до причины ее непослушания: вожжи-то были привязаны не к уздечке, а к гужам. Кто же это перевязал их?.. И сразу в памяти всплыли хитрые глаза Яринки. Веселые, озорные огоньки танцевали в них. Ему еще тогда показалось подозрительным: чего это она все копошилась возле его телеги? Но потом подумал, что это, наверно, она дергает козлятам сено. Вот как отплатила она ему за траву! Только уж слишком жестоко. Вон как хохотали над ним мужики! Они рады всякого поднять на смех.

Олекса почему-то больше всего  обидетея именно на них, а не на Яринку. Но и ей он этого не простит...

И не эта ли мысль повела его на следующий день по протоптанным в камышах тропинкам на пастбище? Он собирался пересечь пастбище, выйти в лес и дальше на кукурузное поле, которое он вчера не успел осмотреть.