Сзади скрипнула дверь. Из того, что она закрылась после длительной паузы, можно догадаться — пропустила не одного человека. И действительно, в свинарник вошли трое: председатель колхоза, заведующий фермой и бухгалтер. Это комиссия, она осматривает помещения: что надо сделать к зиме.

— Что здесь такое? — окинув взглядом свинарник, перегибается через загородку Павло.

— Да вот девчата обижаются. — Свинарки не спешат жаловаться, поэтому за них говорит Федор. — Не успевают они управляться со свиньями.

— По двести сорок, как в инструкции, — плюет через ограду семечками Рева. Шелуха остается у него на нижней губе, на подбородке, и он не стирает ее.

— По инструкции картофель и свеклу должны возить с поля подвозчики. И тачки должны бы бегать на колесиках по инструкции. А у нас дорожки словно на них черти гимнастические упражнения делали. Благодарите девушек, что не отдали вам свои ведра да не разбежались по домам.

— Это что... агитация такая? — ехидно спрашивает Рева.

Видя, что Павло не реагирует на его слова, обеспокоенно приглядывается к свиньям, Федор тоже облокотился на ограду рядом с ним,

— Худеют свиньи.

— Некоторые опять начали прибавлять в весе. — Это заметила высокая свинарка с метлой.

— Поздно... — выпрямляется Павло, поправляет картуз.

Федор тоже знает, почему поздно. И все знают. За два месяца свиньи съели и перепортили дерти столько, сколько раньше съедали за полгода.

— А с чего им худеть. Все делается по инструкции. А поглядите, какие чистые...

Федора, неизвестно почему, больше всего злили даже не слова Ревы, а его щелканье семечек. Еще ни разу не удалось ему увидеть на ферме заведующего без этой шелухи на губах.

Степан Аксентьевич Рева, как представлял его Федор по рассказам девчат, — «правильный человек». Каждая мысль в его голове согласована с мнением начальства или определенным параграфом какого-нибудь устава или указа. Да и себя он мнит немалым начальством. В буфете он выпивает сто граммов не в общей комнате, а в комнатушке, дверь которой завешена зелеными портьерами. Это в том самом буфете, о котором молодые женщины уже дважды посылали в район ходатайство: ликвидируйте! Степан Аксентьевич знает об этих просьбах, но говорит, что все эти бабские писульки — безыдейные, и нет такого параграфа в законе, чтоб ликвидировать. И, уже в шутку, добавляет: если это случится, пускай лучше заколотят его собственную хату.

Хата Ревы — это не хата, а древнерусский теремок. Островерхая, наличники разрисованы в три цвета, на трубе жестяной петух и четыре круглые шишки. У каждой вещи во дворе Степана Аксентьевича — свое место. Рева часто говорит, что у него образцовое хозяйство. Пусть другие учатся, как хозяйничать, как жить по правде, без лукавства. Он не хапает, не возит с поля бестарками, как некоторые другие, кому посчастливилось занять должность. Если же иногда и возьмет что-нибудь, так только по квитанциям. Глупым бабам нечего сказать, вот они и болтают на собраниях, что будто бы он ездит в район на «ЗИЛе» пиво пить. И зачем ему на «ЗИЛе», у него для таких поездок в город есть мотоцикл. И он имеет водительские «права», и на него и на «ЗИЛ». Еще в армии стажировался на шофера.

Степан Аксентьевич показывал эти «права» и Федору.

Рева стелет речь ровно, кругло, будто стог вершит. Обойдет вокруг, сначала обомнет края, а потом уже и середину. Лицо у него красивое, полное, но не обрюзгшее и не бледное, как у его начальника Турчина, а тугое и красное, похожее на зимнее яблоко. Федору представляется, как Рева ест. Аппетитно, с хрустом, со смаком. Ко всему солидному облику Ревы не подходит только голос: он слишком тонок, визглив.

У Федора непреодолимое желание — подойти и обтереть рукавом шелуху на его губах.