Увидев, что она вернулась, он начал откровенно паясничать и, договорив ее финальный монолог, упал и замер в неестественной позе. Дождавшись, когда стихнут аплодисменты из рубки и из зала, где на это представление собрались уже человек пять, он несколько раз дернул ногой, изображая конвульсии.

— Ну, это уже можно не учитывать, — с деланной строгостью сказал Иван, глядя на часы.

— Сколько? — спросил Никита.

— Пятьдесят минут, как в лучших домах… Минус минут пять лишних, когда ты дурака валял. Сейчас проверим. Попробуем прогнать, не останавливаясь, второй акт с этим светом, а замечания потом. Постарайтесь не тянуть, текст возьмите на всякий случай. Перекур.

В курилке Никита расспросил, как Наташа себя чувствует, и начал было что-то объяснять, но, прервав поток его извинений, Наташа вкратце объяснила, что с машиной все вроде бы в порядке, беспокоиться не о чем, и, страшась его реакции, запинаясь, произнесла:

— Никит, я что хотела тебе сказать. Я пока болела, все думала об этом… Давай попробуем сделать то, что хочет Иван, как можно лучше, а там будет видно.

К ее огромному облегчению, он не стал делать вид, что не понимает, о чем речь, а серьезно кивнул:

— Я тоже думал об этом. Мы во многом были правы, он тоже. Нам бы надо об этом всем вместе поговорить, но не сейчас. Через две недели премьера, как всегда, ничего не готово… Ты права, давай попробуем «рвануть». И не обижайся на это представление, на самом деле мне очень нравится, что ты делаешь в этом спектакле.

Они прогнали, не останавливаясь, весь второй акт, прерываемые только репликами, которые Иван бросал в рубку по поводу света. В конце он сказал:

— Никита, Наташа, если есть желание поговорить, поднимайтесь ко мне.

Когда Никита и Наташа вошли в кабинет, Иван молча запер дверь и достал из бара бутылку вина, три стакана, нарезанный сыр. Все трое уселись, ощущая неловкость от того, что прошло уже больше полугода с тех пор, как они так собирались вместе. Иван разлил вино по стаканам, достал пепельницу, бросил на стол зажигалку.

Они долго говорили, обсудили много действительно важных и еще больше совсем не существенных проблем. На столе появилась водка, за Иваном зашла Инга, и постепенно началась обыкновенная пьянка, с поцелуями и заверениями в любви.

Время от времени Никита многозначительно хватал Наташу за колено, она начала тяготиться его домогательствами и незаметно пересела поближе к Инге. Наташина рокировка не ввела Ингу в заблуждение, и та одобрительно кивнула.

— Пора найти нормального мужика, тебе ведь уже не двадцать. Я тоже люблю Никиту, но, если бы его не было, ты давно бы вышла замуж, понимаешь? Ну протянется это еще лет десять, а дальше что? С чем останешься? С твоей внешностью ты можешь короля подцепить, а тебе и надеть-то нечего.

Наташе расхотелось рассказывать Инге о Кареле. Она была, наверное, во многом права, но уж очень цинично все это звучало.

Инга вдруг оживилась.

— Слушай, а свекровь-то твоя бывшая, ты видела, что творит? Только что веники не рекламирует!

Бывшая Наташина свекровь действительно все чаще мелькала на экране. Последние месяцы она стала просто вездесущей. А Инга продолжала развивать тему:

— А выглядит-то как, ужас! Пьет, что ли? Или ее жадность крестьянская на старости лет обуяла?

Наташа взглянула на Ингино широкоскулое, плосконосое лицо с белесыми бровями, толстенькие короткие пальцы с зажатой в них сигаретой, и потупилась. «Да уж, ты-то белая кость», — невольно подумала она. Перед глазами встала свекровь, как живая — знакомый с детства миллионам зрителей четкий профиль, смелый размах бровей над широко поставленными яркими, страстными, черными глазами, ряд белых ровных — своих собственных! — зубов, рослая, статная фигура чистокровной казачки.