— Входи, быстро! — шепотом приказала она и, втолкнув Гальверона в узкий коридор, поспешно захлопнула дверь и заперла ее на засов.

Гальверон заглянул в дверной проем уютной комнаты, где Беврон увлеченно играл с сыном. Лицо его на миг исказилось, он круто развернулся и, не говоря ни слова, пошел в кухню. Усевшись на стул у длинного, выскобленного до блеска стола, он наконец распахнул плащ. На руках у него была крохотная растрепанная девочка с грязным, залитым слезами личиком. Дочка торговца. Она сосала большой палец, и темные глаза, еще недавно такие живые и веселые, тупо смотрели в пустоту.

— Сохрани нас Мириаль! — Гиларра пробежала через кухню и опустилась на колени рядом с девочкой. — Аннас! Аннас!..

Протянув руку, она нежно коснулась измазанной щечки. Девочка с силой зажмурилась, отпрянула, но не издала ни звука, даже не захныкала.

— Она держится так с тех пор, как я нашел ее. — Голос Гальверона был хриплый, сорванный. — Ее мать… в общем, я опоздал. Ее убили по приказу иерарха. Малышка все видела. Она убежала, спряталась. Мы перевернули вверх дном всю крепость. Если бы ее нашел не я, а кто-то другой… — Он покачал головой. Дыхание его срывалось, точно после долгого бега. Гиларра заглянула в его глаза — и поняла, что юный офицер вне себя, только не от горя, как она заподозрила вначале. Гальверон, в конце концов, воин и уже многое повидал, несмотря на то, что его синие глаза сияют почти детской чистотой. Нет, его голос срывается от ярости — чистой, беспримесной, слепящей ярости, — и Гальверон с немалым трудом подавляет ее, чтобы еще больше не напугать Аннас и не потревожить малыша Гиларры, играющего в соседней комнате.

— В конце концов я нашел ее во внутреннем дворе. — Гальверон справился с собой, и теперь его голос звучал почти ровно. — Одному Мириалю ведомо, как она сумела пробраться туда незамеченной. Она пряталась в этом их нелепом фургончике.

Гиларра заметила, что он крепко прижимает к себе девочку — так крепко, что Аннас, должно быть, едва могла дышать, но она по-прежнему молчала и не шевелилась.

— Дай-ка мне ее, — сказала Гиларра, и Гальверон поспешно, почти с облегчением вручил ей свою драгоценную ношу — как будто, избавляясь от нее, он заодно мог избавиться от страшных воспоминаний.

Нежно напевая, Гиларра укачивала малышку на руках и старалась не думать о том, кто приказал убить ее. «Не сейчас, не сейчас, — мысленно напевала она себе в такт укачиванию. — Вначале займемся самыми неотложными делами…» Но даже загоняя чудовищную мысль в самую глубь своего сознания, Гиларра знала: рано или поздно та подымется на поверхность, и тогда ей придется думать о том, что Заваль, которого она знала всю жизнь и любила как брата, — этот Заваль обернулся вдруг омерзительным чужаком…

— Будь ты проклят, Заваль, за такое злодейство! Гиларра стиснула зубы, чувствуя, как нарастает в ней ненависть. Быть может, ты и вправду заслуживаешь смерти.

— Гальверон, — сказала она вслух, — принеси мне тазик горячей воды. Котелок вон там, сбоку от очага. — Гиларру тоже начинало трясти — как будто лейтенант, вручив ей девочку, передал вместе с ней и свою ярость. Ох, Заваль, Заваль, как ты мог сотворить такое?

В кухню заглянул Беврон, глянул на девочку, на лицо Гиларры — и быстро попятился назад, в комнату, чтобы не отвлекать от игры Аукиля. Меж бровей его пролегла едва заметная морщинка, и Гиларра хорошо понимала, что позже ей придется ответить на добрую сотню нелегких вопросов. Тем не менее она знала, что всегда может рассчитывать на его понимание. Сейчас она терпеливо раздела девочку и бережно вымыла.