Я молча кивал и глотал слёзы, никак не в силах выдавить из себя словечко.

После вчерашнего я уже считал себя матерым волкодавом, возомнил о себе невесть, что, искренне поверил, что я сильнее, умнее… лучше остальных.

Но сейчас, принимая память своих прадедов, я понимал, что по сравнению с тем, через что довелось пройти им, я… школьник и есть.

Диверсии, постоянный стресс, общение с другими партизанами, предательство из-за мешка картошки, пытки, допросы, побег…

Ежедневный бой, начинающийся с артиллерийских обстрелов, а заканчивающийся саперной лопаткой, скользкой от вражеской крови…

Свистящая рядом смерть, оглушительные попадания вражеских снарядов, контузия и глухота, которой никого не удивишь и, наконец, горящие заживо люди в заклинившей стальной коробке…

Смерть. От ран, из-за неудачных операций, из-за недостатка перевязочного материала. В какой-то момент ты настолько к ней привыкаешь, что даже не боишься летящей в тебя пули.

За спиной так и подуло холодом, а я ощутил мерзкие объятья костлявой, её леденящие пальцы, подбирающиеся к груди.

— Куда! — властно прикрикнул Фёдор Петрович, тая вслед за остальными прадедами.

— Пшла отсюда! — дед Юра шагнул ко мне, гневно нахмурив брови.

— Иди, иди! — поддержал его дед Серафим, грозя кому-то за моей спиной.

— Не боись, Миша, — подмигнул мне отец. — Мы с тобой.

— Мы рядом, — согласно кивнул дядя, не сводя с меня строгого взгляда. — Не подведи, племяш!

Холод тут же отступил, и я понял, что и на этот раз рандеву со смертью откладывается.

— Пасеку открой, — проворчал деда Юра, превращаясь в белёсую дымку тумана.

— И в лес сходи! — напомнил дед Серафим, растворяясь следом.

Последними исчезли отец с дядей, и я только сейчас задумался. То, что я вижу прадедов и дедов — это нормально, они давно погибли, но дядя с отцом…

Они же на момент моего попадания в воронку были ещё живы.

— Не думай об этом, — раздался тихий хор голосов на самой периферии восприятия.

— А ещё сердце рода! — неожиданно вспомнил я. — Что это?

— Это…

Но сколько я не прислушивался, сколько не напрягал слух, в ушах звенела оглушительная тишина.

— Поздравляю, Миша, — пробормотал я, открывая глаза и упираясь взглядом в нависающую надо мной крышку капсулы. — Ты балбес.

Хотя почему это? С родом познакомился — уже хорошо. Ну а то, что забыл спросить про Сердце рода, так тут ничего удивительного. Навалилось со всех сторон.

И Рив, и Толстой со своими проблемами, и жизни прадедов. Неудивительно, что позабыл. Ну да ничего, у меня в запасе есть разговор с перевертышами…

Тут мой желудок недовольно заворчал, и я долбанул ногой по крышке люка. Тело уже недвусмысленно намекало, что пора бы и поесть.

Аккуратно выбравшись из капсулы, я переждал неожиданный приступ слабости и пополз вниз по лестнице.

Теперь, еле держась за стальные поручни, я уже не считал идею разместиться на верхнем ярусе такой уж удачной.

Хуже того, чем ниже я спускался, тем сильнее меня тревожило моё тело.

Общая слабость, дрожь в руках и какой-то непонятный отек в горле… Но хуже всего был поселившийся в голове комок боли.

Стоило мне дернуть головой, как он взрывался ослепительной вспышкой, отдавая в глаза и в правое ухо.

А когда я, находясь где-то на третьем или четвертом ярусе, чихнул, так и вовсе чуть было не улетел вниз.

Голова мотнулась вперёд, расплескав переполняющую её боль, и я чудом удержался на лестнице.