— Много, — ответил он с наивозможной краткостью.

— Много — это сколько?

— Тебе не сосчитать.

— А вот Вите тринадцать. Он может тебя легко побить.

— Он прямо сейчас меня бить будет? — улыбнулся Ник, почувствовал себя неловко из-за такого неожиданного поворота беседы.

— Катька, закрой рот и не капай человеку на мозги. Ешь, — одернул ее брат (хотя эти двое совсем не походили друг на друга, но Ник уже воспринимал их как брата и сестру).

— Ты ведь его побьешь? — не унималась Катька, которой, видимо, очень понравилась такая мысль.

— Я за просто так не бью, поняла? А бить надо за что-то.

«Это уже интересно», — подумал Ник, накладывая себе картошки из сковороды. Пацанчик, пригласивший его, выглядел худощавым, но серьезным. Да и рукопожатие у него, как успел заметить Ник, крепкое и слишком независимое. Многие знакомые ему пацаны лишь мягко совали свою ладошку при встрече и как-то рассеянно пожимали, словно само рукопожатие не имело смысла, а являлось лишь данью традиции, отличавшей мужиков от женщин. Вера говорила, что он детдомовец. Что ж, вполне очевидно.

Странная парочка малолеток молча принялась за еду. Катька только поглядывала на него — видно, жаждала одарить новым вопросом. Но не смела.

Что за странные детишки попались! Хотя все вокруг него стало странным, и детишки эти вполне вписывались в общий антураж последних дней.

Сначала мать, а потом Вера…

Если бы Вера, позвавшая его за собой несколько дней назад, начала что-то объяснять или уговаривать вернуться домой, Ник нашел бы десяток доводов, чтобы отстоять свою обидчивую решительность. Из одного упрямства, из одного желания слушать ее уговоры — ведь это признак откровенного внимания к своей особе. Но нет! Ничего не стала говорить. Всего лишь одно слово — пошли! И сказала-то как! Словно пацан, вызывавший другого пацана для выяснения отношений. А потом молчание. Отрешенное молчание, которое он не мог нарушить. Почему не мог? Видно, того требовал имидж полного равнодушия к себе, который он блестяще разыграл перед Верой. Мол, плевать я хотел на все! Мне даже безразлично, куда мы едем! Вот такой я крутой пельмень! Но Вера будто и не замечала его больше. Ничего не говорила, ничего не спрашивала. Просто шла, а он вынужден был тащиться следом. Сначала в метро, потом на железнодорожный вокзал. Она сама купила два билета на молодечненскую электричку и сидела всю дорогу, отвернувшись к окну. Он тоже молчал, сожалея о своей телячьей покорности. А ведь так и подмывало спросить, что она задумала. Так хотелось разрушить эту молчаливую стену! И все равно рта не раскрыл: рано или поздно все и так выяснится. Должно выясниться.

Вера с Ником вышли из электрички на третьей или четвертой остановке, перешли пути и углубились в мокрую рощу. Вокруг то и дело перед глазами возникали домики за заборами. Один забор из белого кирпича тянулся, казалось, целый километр.

Вера остановилась только у железных ворот с калиткой. Отперла калитку ключом и посторонилась, дав ему пройти. Ник прошел, увидев большой дом, прятавшийся за соснами.

— Ну и куда ты меня привезла? — не выдержал он. — И вообще, что ты задумала, хотелось бы знать? Че тут такое?

— Наша дача, — ответила Вера, закрывая калитку и с независимым видом проходя мимо него по дорожке к дому.

— Погоди! Нафиг мне нужна твоя дача? Что я тут забыл?

— Ничего. Ты же хотел сбежать. Почему бы не на нашу дачу?

— Ты что, обалдела совсем?

— Кто бы говорил, — иронично усмехнулась она.

— Я не пойду.