И ведь, Боже праведный, он и вправду поимел ее!

После некоторого размышления она пришла к выводу, что получила от него столько же, сколько и сама дала ему. Но, посидев и подумав в самолете на пути домой, она изменила свое мнение: может быть, и нет… Она ведь не просто позволяла ему пользоваться своим телом, она распахнула перед Лукасом свою душу.

Черт побери, она любила Лукаса! Но эта правда самой Фриско показалась настолько ужасной, что произнести вслух эти слова она бы не решилась ни за что.

Весь длинный бесконечный полет она вынужденно оставалась наедине с собственными мыслями. И это бесконечное же перелопачивание утомило Фриско до такой степени, что она едва держалась на ногах.

После того как Фриско была вынуждена целый вечер улыбаться, чтобы, не дай Бог, мать ее ни о чем не догадалась, – после того как мать долго и разнообразно высказывала ей свои восторги по поводу подаренного Лукасом обручального кольца, Фриско вынуждена была еще и участвовать в обсуждении вопроса об устройстве в ближайшее воскресенье вечеринки, посвященной долгожданному для Гертруды событию. Как же все это ее утомило!

Но когда они подъезжали к ее дому, Фриско занимала мысль о том, что намерен делать Лукас. Если он полагал, что этак вот запросто ввалится в ее квартиру – ему стоило вторично хорошенько подумать.

Или, как сказала бы в подобной ситуации Джо, тут вам не Гавайи.

– Думаю, что ради соблюдения приличий будет лучше, если до церемонии бракосочетания мы с тобой будем жить порознь, – сказал Лукас, как если бы сумел заглянуть в ее мысли.

– Пожалуй, – тотчас же согласилась Фриско, обрадованная, что по этому поводу не приходится с ним спорить.

Он вопросительно взглянул на нее.

Она ответила Лукасу твердым взглядом.

Он въехал в паркинг, которым пользовались исключительно жильцы этого дома. Едва только машина затормозила, Фриско поспешила выскочить из салона.

В лифте поднимались, не говоря друг другу ни слова.

Поскольку Лукас нес ее чемоданы, ей пришлось не только открыть дверь, но и пропустить его в квартиру.

У нее было ощущение, что она отсутствовала здесь многие годы, а вовсе не короткие две недели.

– Чемоданы я в спальню отнесу, – сказал он.

Она не возражала. Фриско как ступила на порог, так и застыла на месте, не делая больше ни единого шага.

Как только Лукас показался на пороге спальни без чемоданов, Фриско молча раскрыла входную дверь.

– Послушай же, Фриско, рано или поздно все равно придется нам обсудить это.

– В таком случае пускай это будет поздно. – Фриско демонстративно взглянула на ручные часы. – Я очень устала, завтра у меня рабочий день… Если не позабыл…

– Завтра тебе незачем идти в офис, – сказал Лукас. – Пусть у тебя будет еще один выходной. Отдохни как следует, сделай не спеша все, что нужно… Ну, распакуй чемоданы, постирай, допустим, если нужно что постирать… – Он пожал плечами и повторил: – Сделай что нужно. А работать начнешь со вторника.

Надо же, какое редкостное великодушие, цинично подумала она.

Прямо таки повадки аристократа! В ее мозгу вновь и вновь прокручивались те самые слова, которые вечность тому назад (утром этого дня) разбили в пух и прах все ее возвышенные мечтания: «Когда вернусь, приму все дела…»

Эти слова Лукаса, отзывались в ее сознании едкой горечью: горечь чувствовалась и в ее тоне.

– Прошу вас поправить меня, мистер Маканна, если я окажусь не права. Разве компания с сугубо юридической точки зрения не является моей собственной?

– На бумаге – да, миссис Маканна, – ответил он, сделав логическое ударение на слове «миссис».