Перед отъездом он купил карту. Грибкова на ней не оказалось. Являться следовало в Курское облоно.

В Курск Ломов приехал под вечер. Старенький трамвай с грохотом качало на рельсах. Сперва по обочинам широкой улицы, похожей на пыльный большак, шли редкие деревянные одноэтажные дома, потом вагон пропрыгал по длинному узкому мосту и пополз в гору! После горы началась, очевидно, главная улица. Большие новые здания стояли вперемежку со старыми, вросшими в землю, каменными особняками.

Пока он получил койку в гостинице — маленьком домике, отодвинутом в глубь двора, — быстро, по-южному, стемнело. Ломов посидел на стуле посреди большой комнаты общежития; на одной из постелей спал одетый человек, прикрыв лицо кепкой; остальные кровати пустовали.

Спать Ломову не хотелось. Он вышел на улицу.

Было приятно бродить по незнакомому городу. Глядя на прохожих, хотелось узнать, как они прожили свою жизнь и чем живут сейчас; куда торопится вот этот парень в голубой футболке и о чём он думает; кто такая вон та девушка, что стоит с портфелем на трамвайной площадке. Трамвай дёрнулся, побежал, девушка исчезла, и он никогда в жизни не увидит её и ничего о ней не узнает. И никому из этих людей нет дела до того, что бродит сейчас по улице Сергей Ломов, прибывший из Ленинграда, двадцати трёх лет, учитель русского языка и литературы…

Нынче, в порыве юного дружелюбия, ему казалось, что есть что-то очень несовершенное в отношениях между людьми. Можно спросить у незнакомого человека: «Который час?» — или: «Как пройти на Пушкинскую?», но нельзя сказать ему: «Здравствуй. Давай поговорим…» Только дети умеют делать это…

Утром, освещённый солнцем, город уже не казался таким загадочным. Всё было просто. Магазины, аптека, почтамт, кино, государственный банк в удивительно маленьком здании. Люди торопились по своим привычным делам, а Серёжа Ломов шёл в облоно.

Не искушённый ещё посещениями начальства, он думал тотчас же попасть к заведующему. Кабинет был заперт. Ломов заглянул в комнату, на дверях которой висела табличка: «Сектор школ». Здесь стояло штук шесть письменных столов; они были сдвинуты по два, тыльной стороной друг к другу, так что инспектор, сидящий за одним столом, поднимая голову и задумываясь, видел перед собой, как в зеркале, другого задумавшегося инспектора. В центре комнаты, на полу, в огромной кадке рос до потолка фикус.

Когда Ломов отрекомендовался молоденькой полной женщине, сидящей за ближайшим столом, она приветливо улыбнулась, потом сделала неумело строгое лицо и показала глазами на дальний стол за фикусом.

— Вам надо к Валерьяну Семёновичу.

Заведующий сектором школ, седой, стриженный ёжиком мужчина, в украинской рубахе навыпуск, в белых брюках и белых парусиновых туфлях, проставлял какие-то цифры на большом листе, разлинованном в клеточку.

Проглядев первый же из поданных документов, Валерьян Семёнович внимательно посмотрел на Ломова и спросил:

— Приехали?

Сергей кивнул.

Валерьян Семёнович долистал документы до конца, вынул из кармана брюк маленькую гребёнку в чехле, причесал свой ёжик и посмотрел гребёнку на свет; потом, дунув на неё, сказал:

— У нас имеется относительно вас одна идея. Как бы вы посмотрели на то, чтобы занять должность директора школы?

— Но я ничего не умею, — развёл руками Серёжа.

— Поможем, — сказал Валерьян Семёнович. — Человек вы молодой, энергичный, вкус к административной работе у вас есть…

Валерьян Семёнович снял телефонную трубку, назвал какой-то номер и внушительным голосом доложил:

— С Грибковской школой в порядке, Андрей Михайлович! Я тут подыскал одного человечка, с учётом деловых и политических признаков… Хорошо. Непременно… Заканчиваю, Андрей Михайлович.