— Это Мишка Новожилов. Практикант. Ему сегодня в седьмом «Д» дадут жизни…

Он замедлил на секунду шаг, хотел придумать, что сказать им в ответ, но, не найдясь, быстро пошёл вперёд.

«Вот был бы на моём месте Макаренко!» — пронеслось у него в голове.

Настроение стало уже не таким праздничным, каким было с утра. Сворачивая на лестницу, он заметил в глухом конце коридора двух девочек-старшеклассниц: они о чём-то шептались и хихикали, глядя на него.

«Наверное, тоже обо мне, — огорчаясь, решил Миша. — Нет, лучше проходить практику в чужой школе»…

Подойдя к учительской, он приоткрыл дверь, спросил: «Разрешите?» — и тотчас же подумал, что сейчас уже можно этого не делать. За большим столом сидела худенькая седая учительница немецкого языка, Вера Евграфовна, и исправляла ученические тетради. Время было раннее, до звонка на первый урок оставалось с полчаса.

— Здравствуйте, Миша Новожилов, — сказала Вера Евграфовна, не подымая головы. — Ужасная морока с этими тетрадями!

Она подняла на мгновение маленькое аккуратное личико и быстро, но внимательно оглядела своего бывшего ученика.

— Волнуетесь?

И сразу же, не давая ему ответить, тихонько засмеялась.

— Ну-ну, так я вам и поверила!

Миша вспомнил вдруг, как несколько лет назад — кажется, в седьмом классе — Вера Евграфовна не могла попасть на свой урок, потому что он запер дверь класса на замок изнутри. Она стучалась, ребята, зажав руками рты, притихли и не отпирали. Потом пришёл завуч со слесарем. Потом было классное собрание. Потом он бегал смотреть в щёлку учительской, как Вера Евграфовна пила валерьянку…

И сейчас, через столько лет, душа его вдруг заныла от жалости к этой худенькой старушке, на уроках которой играли в военно-морской бой и очень громко и глупо острили… Ему захотелось сказать ей сейчас, что это он тогда запер дверь класса и, как ему казалось тогда, что это очень остроумно придумано, а сейчас ему стыдно и он боится, как бы ученики не поступили с ним точно так же. И оттого, что он представил себе орущий класс, бессмысленно разинутые рты и себя стоящим у преподавательского столика, у него тоненько задрожало что-то внутри и уже не переставало дрожать и биться до самого звонка.

Комната постепенно заполнялась учителями. Миша сел в угол у радиатора. Учителя разбирали из шкафчика классные журналы, делали в них пометки, разговаривали; увидев Мишу, они приветливо улыбались, говорили ему торопливо-ласковые слова. Он каждый раз при этом вскакивал и вытягивался.

До него доносилось всё издалека, но обострённый волнением слух улавливал каждое слово. Кто-то рассказал у стола, что долго не мог попасть в троллейбус, кому-то в воскресенье посчастливилось: были найдены первые подснежники; толстый учитель географии громко объявил:

— Товарищи, имейте в виду: в аптеке рядом появился боржом.

И Миша удивился, что они могут говорить о таких пустяках.

Минут за десять до звонка пришли, наконец, Мая Петровна, методист пединститута, и Николай Павлович — школьный учитель.

— Вот и молодец, Миша, что сидите здесь, — сказал Николай Павлович. — Привыкайте! А ваши студенты бродят по коридору и боятся сюда заглянуть. — Он потрепал его по плечу. — Всё будет отлично, только не старайтесь быть чрезмерно серьёзным…

— Главное, Новожилов, не идите на поводу у класса, — сказала Мая Петровна.

— Вот сколько лет преподаю, — развёл руками Николай Павлович, — а никак не могу привыкнуть к правильной методической терминологии.