– И это ты называешь небольшой услугой, которую ты оказал Мейтланам? Те злые люди могли поджечь их дом, сжечь их заживо вместе с тобой.

Симон пожал плечами:

– Это были простые трудяги, которых полно в каждой деревне. Но, должен признать, ситуация была очень неприятной. Даже обычные люди могут стать опасными, если их отвагу подогреть вином, плохим настроением и яростью. Надругательством в церкви была возмущена вся деревня.

– Почему все заподозрили именно Мейтланов? Я видела их мельком, но они показались мне очень добрыми, тихими людьми.

– Но они также известны как сторонники реформированной веры.

– И… и ты это знал, когда заступился за них? – удивилась девушка.

Симон понял ее недоумение. В то лето, когда он повстречал Мири, он помогал своему старому хозяину ле Визу охотиться на гугенота капитана Николя Реми. Приступив к вычесыванию холки Элли, он сказал:

– Я защитил Мейтланов потому, что они были не виноваты в том, что случилось в церкви. Это было сделано кем-то из сторонников Серебряной розы. Возможно, не случайно. Эти гарпии стараются сеять страх и разрушение в каждой деревне, где появляются, стравливают людей друг с другом, особенно гугенотов с католиками. Я обнаружил, что одна из них вырезала на алтаре некое подобие розы. Когда я показал это священнику, на следующий день настроения поутихли, я сумел убедить всех, что это работа колдуний и что Мейтланы невиновны.

– Невиновны? – Мири прикусила губу и неуверенно продолжила: – Прости, Симон, но… но я не ожидала услышать из твоих уст это слово. Особенно в отношении гугенотов. Разве Вашель ле Виз не учил тебя ненавидеть тех реформаторов, считать их еретиками?

– Он пытался.

Симон перестал чистить Элли, разволновавшись от воспоминаний тех далеких дней, когда он был учеником ле Виза, стараясь угодить тому, кто спас его жизнь, но не соглашаясь со многими его учениями. Выйдя из стойла, он рассеянно провел рукой по заросшему щетиной лицу.

– Как добрый христианин и истинный католик, он говорил, что я должен презирать всех еретиков, проклинать, чтобы они горели в аду. Он меня так расстраивал, что я часами молился за него. – Симон грустно засмеялся. – Хочешь верь, хочешь не верь, я до сих пор молюсь о тех днях. Хотел быть хорошим христианином, как проповедовал господин ле Виз, но его догматы очень отличались от умеренных доктрин, которым учил меня мой отец. Он невероятно терпимее большинства людей в нашей деревне, возможно, потому, что у него было больше опыта. Он часто рассказывал, как мой дедушка воевал в Испании и как его спас один добрый искусный врач-мавр. А однажды, когда мой отец ехал на ярмарку в другую деревню, на него напали бандиты, а купец-еврей спас его. Евреи и мавры… Господин ле Виз проклял бы их всех, вместе с гугенотами, какими бы добрыми и отважными они ни были. Но отец говорил, если к такому городу, как Париж, ведет столько дорог, то сколько же дорог должно вести в рай! Не обязательно следовать по одной и той же дороге, чтобы в итоге попасть туда.

Симон вдруг ясно представил себе Жавьера Аристида, сидящего у камина и вещающего свои простые истины. Это был большой человек с натруженными руками, которые всегда что-то строгали. Руки отца никогда не бездельничали, всегда что-нибудь создавали: новую ножку для сломанного стула, деревянную миску для мамы, какого-то забавного зверька для Лорены. Впервые за многие годы воспоминание было скорее ясным, чем горьким.

Он не понял, что позволил себе забыться, пока Элли не толкнула его носом, призывая продолжить чистку.

Мири пристально смотрела на него нежным взором, который ему хотелось заслужить.

– Не смотри на меня так, Мири Шене, – предупредил он.