Симон ослабил хватку и взял ее руку в свою ладонь.

– Я действительно был ужасным грубияном с тобой. Что бы я тогда ни говорил, все это было от отчаяния и досады. Ты ничего не сделала для меня такого, чего можно было бы стыдиться.

– Я вмешалась в вашу дуэль, именно поэтому меч Ренара настиг тебя.

– Но это я вызвал его на дуэль. Если мужчина обнажает меч, ему следует быть готовым к любым последствиям. Вполне возможно, что в тот день ты спасла миг жизнь. Ренар тогда владел оружием гораздо лучше меня. Если бы ты не остановила дуэль, он бы просто убил меня.

– Или ты его. Он тогда сильно ослаб после заточения в Бастилии. Тот день – самый мрачный в моей жизни, Я… я никогда не испытывала гнева и ярости. У меня просто душа разрывается, а смотреть, как вы с Ренаром бьетесь, было невозможно. Я не хотела, чтобы кого-то из вас ранили. Ты даже не представляешь, как это тяжело.

Он и не мог представить, по крайней мере, тогда. Ему только что сообщили, что его хозяин мертв, жестоко убит графом де Ренаром. Ле Виз, человек, который стал для него всем, его единственной родней, защитником, учителем. Симон почувствовал себя тогда таким же одиноким, как после чумы в деревне, уничтоженным, потерянным, испуганным и злым. Пытаясь дать выход своей ярости и страху, он выбрал колдуна Ренара, которого уже обвинил в попытке настроить Мири против него.

Но Симон справился с этим самостоятельно. Терзаемый темным вихрем собственных страданий, он совсем забыл про Мири, о том, какую боль причинит ей, воюя с тем, кто ей дорог, заставив ее принять чью-то сторону, разрывая ее сердце на две половины.

Он сжал ее руку:

– Мири, прости. Никогда не поступлю с тобой так снова. Клянусь.

Весьма поспешное обещание, такое же поспешное, как объятие. Но, казалось, он не способен оставить тяжелые воспоминания, прогнать эту боль из ее глаз. Он сделал то, о чем тосковал все эти дни: обнял и прижал девушку к себе. Она сопротивлялась всего мгновение и растворилась в нем, спрятав лицо у него на плече.

Она прижались друг к другу, и слышны были только шорохи животных в сарае да отдаленный раскат грома из темноты. Симон удивился, что так было всегда, с того момента, как они впервые повстречались, – всего несколько украденных мгновений тишины, перед тем как разразится новая гроза над их головами.

Это был один из таких моментов, и он еще крепче обнял ее. Наконец Мири пошевелилась, подняв голову. Когда она дрожащими пальцами попыталась снять повязку с глаза, он не остановил ее.

Было трудно ни скрыть эту часть лица в темноте, ни отвернуться от внимательного взгляда девушки. Он давно не видел себя в зеркале, но в юности гораздо больше переживал по поводу утраты красоты, чем глаза, и пристально изучал свое отражение, запоминая форму шрама. Уродливая складка на выбитом глазу разгладилась.

Он пользовался этим уродством, чтобы наводить страх на окружающих. Но с Мири этого делать не хотелось. Не хотелось вызывать в ней и жалость. Он вздрогнул, когда она осторожно прикоснулась к шраму на виске.

– Надо приготовить тебе одну из моих примочек, – прошептала она.

– А ты не думаешь, что немного поздно заниматься моим лечением?

– Постоянно раздражая кожу этой повязкой, ты только ухудшил ситуацию. Хочу, чтобы ты снял ее совсем… хотя бы когда мы вместе.

– Хорошо, – согласился он, пытаясь говорить равнодушно.

Тщеславие. Это было всего лишь глупое тщеславие, в котором ле Виз упрекал его очень часто, то немногое, в чем его покойный хозяин был абсолютно прав.

Он задохнулся, когда она прижалась еще сильнее и потерлась губами о его щеку, а потом о веко и лоб. Он почувствовал, как увлажнилось его лицо, и застонал.

– О Мири, пожалуйста, не делай этого.