– О Мири, пожалуйста, не делай этого. Не плачь. Ты уже пролила слишком много слез из-за меня, а я не стою пи единой твоей слезинки.

Он отстранил ее, взял лицо в ладони и поцеловал глаза и щеки. Просто хотел, чтобы она не плакала. Он готов был поклясться, что не желал ничего другого, только остановить слезу в уголке ее глаз, и поймал ее губами, не задумываясь. Их губы слились, и соль ее слез смешалась со сладостью ее дыхания.

Симон сделал слабую попытку оторваться от ее губ, но она зарылась пальцами в его волосах, крепко обняв его, и гостеприимно раскрыла губы. Сопротивляться он больше не смог. Поначалу он целовал ее нежно, но язык его проникал все глубже и глубже в теплую бездну ее губ, Мири охотно отвечала ему, прижимаясь все сильнее.

Через ткань рубахи он почувствовал тепло и нежность ее груди и услышал биение сердца, такое же неистовое, как его собственное. Напряжение в нем достигло предела, захотелось поднять ее на руки и отнести…

Куда отнести? Положить ее на грубые половые доски сарая, словно какой-то солдат-мародер, желающий позабавиться с молочницей? Не было ни кровати, ни достойного места, чтобы любить ее. Негде было спокойно уединиться вдвоем. Этого никогда не было и никогда не будет.

Он со стоном оторвал свои губы от нее, хотя все еще был не в силах разомкнуть объятия. Обхватив ее за талию, он прижался лбом к ее лбу, и дыхание их слилось. Она погладила его по щеке, и рука ее скользнула вниз к открытому вороту его сорочки. Сердце его бешено забилось от нежного прикосновения ее пальцев к обнаженной коже. Симон схватил ее за руку, прижал к сердцу.

– О боже, Мири. Это… это неразумно.

– Знаю, – прошептала она. – Но почему у меня чувство, что именно так правильно?

– Не знаю. Никогда не понимал этого сумасшествия между нами.

– Сумасшествия? – печально повторила она. – Да. Думаю… это так.

Она оттолкнула его, и он неохотно отпустил ее.

– Прости, – сказала она, покраснев. – Не знаю, что со мной было. Мне… мне так стыдно.

– Не надо стыдиться. Это скорее моя вина, чем твоя. Я обещал, что никогда не поцелую тебя снова.

Мири вздохнула:

– Если ты не заметил, Симон, я тоже целовала тебя.

Она провела пальцами по серебристой цепочке на шее, что часто делала, когда тревожилась или пугалась. Впервые он заметил, что на цепочке висит замысловато гравированный кулон.

– Что это? Какой-то амулет, отгоняющий демонов? Похоже, он не помогает.

Он старался снять напряжение между ними. Мири казалась виноватой, когда отвечала ему:

– Это подарок друга. Ты встречался с ним, когда останавливался в гостинице «Шартр», хотя вряд ли ты его помнишь. Его зовут Мартин Ле Луп.

Симон поморщился. Он очень хорошо помнил красивого, стройного юношу, который волочился за Мири, словно щенок.

– Ах да, уличный вор из Парижа. Не знал, что ты все еще дружишь с ним.

– Я… я должна была сказать о нем раньше. Не знаю, почему не сделала этого. Столько всего произошло, и помню, как ты его невзлюбил…

Симон сухо усмехнулся:

– Насколько помню, неприязнь была взаимной. Мальчишка всегда наскакивал на меня, словно хотел оторвать мне голову и пронести ее на копье.

– Мартину захотелось бы оторвать тебе еще кое-что, если бы он видел, что у нас с тобой было сейчас. Он посчитал бы меня самой отвратительной потаскухой…

– Мири, ты не сделала ничего плохого. Мы просто обменялись несколькими горячими поцелуями. Мы с тобой вместе днем и ночью в необычных условиях, оба и напряжении, немного расслабились.