Вздохнув, она пнула его коленом:

— Вставай!

Отвела на берег, посадила так, чтобы ступни полоскались в проточной воде. Хорошо, что она не выплеснула вчера ромашковый отвар — как чуяла, что пригодится!

Через два часа Джедай, умытый, побритый и подстриженный, сидел на полянке. Ступни его были обмотаны пропитанными ромашковым отваром тряпками. Лесли сидела рядом и, чертыхаясь, мастерила ему сандалии.

Больше всего она поминала недобрым словом Сару, которая напялила на него эти опорки — не стереть в них ноги было просто невозможно из-за отслоившихся внутри клочьев пересохшей подкладки. Но и она сама тоже хороша — не проверила, а ведь знала, что в этом поселке от людей так и жди подвоха!

Побрить Джедая ей пришлось самой. Сара плела, что якобы он бреется сам — но веры ей не было, да Лесли и не очень представляла, как можно бриться одной рукой. Оставлять же небритым его было нельзя — по тому, как он неряшливо ел, отросшая щетина вот-вот могла превратиться в гнездилище мух. Поэтому Лесли при помощи ножа побрила ему физиономию и — заодно уж — обстригла болтающиеся до плеч космы.

На сандалии пришлось пустить ту самую кожу, которую она выменяла в поселке — на двойные подошвы ушла добрая половина куска. Верх Лесли сделала из выделанных змеиных шкурок — этого добра у нее, слава богу, хватало.

У реки она пробыла не три дня, а целых четыре — спешить особо было некуда, а место попалось на редкость удобное. Густые заросли ракитника защищали полянку от ветра, с неба светило солнышко, а в реке плескалась рыба.

Вот из-за этой самой рыбы Лесли, собственно, и задержалась.

В первый же вечер, вернувшись с охоты, она наудачу закинула пару удочек — захотелось для разнообразия поесть рыбки. Закинула она их совсем рядом со стоянкой и на улов особо не рассчитывала: попадется что-нибудь — хорошо, нет — так можно поужинать и принесенным с охоты зайцем.

Через полчаса пошла проверить — на обоих крючках трепыхалось по крупному, чуть ли не фунтовому окуню. Лесли наживила удочки заново — клевать начало почти сразу, и не прошло и десяти минут, как она вытянула из воды еще двух окуней.

На следующий день Ала тщетно зазывала ее на охоту — подтявкивала, махала хвостом и указывала носом, как стрелкой компаса, на другой берег: давай, пошли скорей, там, на пустоши, водятся такие вкусные зайцы!

Лесли было не до охоты: она ловила рыбу.

К полудню Ала, поняв, что с хозяйкой каши не сваришь, убежала охотиться сама и увела за собой Стаю. А Лесли, у которой накопилось уже с десяток крупных рыб, не считая дюжины помельче, пошла копать яму под походную коптильню.

Выяснилось, что окуни в этой речушке водятся в изобилии и жадно хватают любую приманку, будь то мясо, червяк или шарик из теста. Причем клев продолжался весь день — от рассвета до заката. Наверное, можно было ловить и ночью, но в темноте был плохо виден поплавок; кроме того, человеку когда-то и спать тоже надо!

Крупных окуней за эти три дня Лесли выловила около сотни, мелких даже не считала, просто кидала собакам. Кроме того, ей попалось три неплохих сома фунтов по пять каждый.

Рыбу она в основном коптила, готовую складывала в сплетенную из ивняка корзину, перекладывая сухой травой. Порой про себя ужасалась: «Как я эту чертову кучу поволоку?!» — но потом бросала взгляд на Джедая и напоминала себе: «Не-ет, он потащит, не я!»

Жареной и копченой рыбы Лесли наелась так, что уже смотреть на нее не могла. Джедая она при этом кормила похлебкой из зайчатины — а то еще подавится рыбьей костью; дала лишь несколько кусочков мякоти копченого окуня.

Еду он с ладони брал аккуратно, зубами не прихватил ни разу.

За эти дни она более-менее изучила привычки и особенности своего нового «осла» — странное сочетание адекватных, на первый взгляд, действий с полнейшим безмыслием.