Она раздала каждой по небольшому куску и велела не лентяйничать, а пойти поохотиться на лягушек — в ручье их полно.

Перед завтраком она достала из мешка два ножа — один трофейный, с пластмассовой наборной ручкой, второй — свой собственный, запасной. Подошла к сидевшему у костра на бревнышке Джедаю:

— Выбирай!

Он взглянул на ножи, на нее и снова на ножи. Удивился? Обрадовался? Не разобрать…

Выбрал он нож с наборной ручкой. Взял его в руки.

— Спасибо. Только как я… — с сомнением взглянул на свои штаны. Действительно — пояса, на который полагалось вешать нож, у него не было.

— Подожди, сейчас! — Лесли бросилась к волокуше, раскопала нужный мешок — тот, в котором еще с марта лежали три ремня с бронзовыми пряжками. Хотела достать самый длинный, с пряжкой-нетопырем — и вдруг сердце екнуло: а что если Джедай тоже из этой банды?! Верить в это не хотелось, но… мало ли…

Она взяла ремень, вернулась к костру, неся его за спиной — и вдруг развернула, блеснув пряжкой:

— Вот, смотри!

В дымчато-серых глазах не мелькнуло ни малейшего узнавания — лишь восхищение человека, которому показали красивую вещь.

— Ух ты-ы! Это что, тоже мне?

— Да, — заулыбалась Лесли, — носи на здоровье.

После завтрака Джедай подошел и спросил, не нужна ли какая-либо помощь. Лесли поручила ему нарезать на полосы оставшуюся оленину. Сама она пока перестирала и развесила на кустах вымокшую ночью одежду, а потом сходила вверх по ручью и накопала корневищ аира — их охотно брали в поселениях.

О вчерашней ссоре они оба, словно соблюдая некую договоренность, за весь день ни разу не упомянули. Лишь под вечер, сидя у костра, Джедай спросил:

— Скажи, ты действительно хочешь, чтобы я остался в ближайшем поселке?

Лесли быстро мазнула по нему взглядом: похоже, спрашивает всерьез. Усмехнулась:

— Только не в ближайшем.

— Почему?

— Там мусульмане живут, — на его вопросительный взгляд пояснила: — Они чужих не жалуют, особенно мужчин. Меня — терпят, но так… — покрутила рукой в воздухе, подбирая слово, — без особой симпатии. Я, по их понятиям, слишком свободно себя веду. А чужого мужчину, если он как-нибудь не так на одну из их женщин взглянет, запросто убить могут. Или кастрировать.

Джедай непроизвольно поежился.

— Вот-вот. Так что тебе туда даже близко подходить не стоит, — с усмешкой кивнула Лесли. И, отбросив шутливый тон, заговорила уже всерьез: — Но вообще… я понимаю, что такая жизнь, как у меня, не всякому подходит. А мужчине вроде тебя, здоровому и с хорошими руками, почти в любом поселке будут рады. Так что решай сам — я тебя, конечно, не гоню, но и держать насильно не стану.

— Но если я уйду, как же ты одна останешься?

«Интересно, он что, ждет, что я сейчас зальюсь слезами и взмолюсь: „Ох нет, не бросай меня, я пропаду без сильной мужской руки!“»? — сердито подумала Лесли. Из-за этого и слова ее прозвучали куда резче, чем ей хотелось:

— Джедай, я с семнадцати лет одна — и пока как-то справляюсь!

Если сейчас обидится — сам виноват, нечего дурацкие вопросы задавать!

Но он даже не огрызнулся — вместо этого подался вперед и сказал нерешительно:

— Послушай… ты сейчас назвала меня Джедаем (А, черт!), и… и не в первый раз уже.