– Возьми мою, – предложил Адам, опуская ее на подушку и устраиваясь рядом. Прижавшись всем телом, он добавил: – Все, что у меня есть, любовь моя, принадлежит тебе. И кожа, и кости, и жилы.

Через двое суток блестящее общество вместе с присоединившимся Иосифом Прусским покинуло корабли и двинулось в степь. Софи верхом на изящной, резвой лошадке чувствовала себя на вершине блаженства. Плыть вниз по реке под ярким весенним солнцем было тоже, конечно, приятно, но не шло ни в какое сравнение с наслаждением от верховой езды – даже если придется использовать специальное дамское седло, в котором сидят боком. Когда она объяснила царице, что очень плохо переносит езду в карете, та с легкостью согласилась, чтобы юная фрейлина покаталась верхом, предложив лишь не сильно удаляться от императорского экипажа.

Князь Дмитриев оказался далеко не столь покладист. Завидев свою жену, смеющуюся от радости, на лошадке каракорской породы, он тут же подскакал к ней.

– Что это значит? Почему вы решили ехать верхом?

– Мне позволили ее величество, – примирительным тоном пояснила она. – Государыне известно, что я очень страдаю от езды в карете.

– Я не потерплю, чтобы вы носились по полям как дикарка, когда вся свита ее величества едет, как подобает, в каретах, – с ледяной яростью заявил князь.

– Я не ношусь как дикарка, – возмутилась Софья, хотя это и не совсем соответствовало действительности. Рука мужа изо всех сил стиснула рукоятку хлыста. Ее сердце сжалось. Но генерал умел сдерживать себя.

– Моя дорогая, вы должны понять: то, что вы делаете, неприлично. Мне придется поговорить с государыней. – Развернув лошадь, генерал Дмитриев поскакал к императорскому экипажу.

Софи осталась в полном унынии. Удастся ли ему убедить Екатерину, что воля мужа важнее прихотей его жены?

– У вас такой вид, Софья Алексеевна, словно вы лишились всего состояния! – воскликнул подъехавший князь Потемкин, бесконечно довольный собой и видом великолепного каравана. – Довольно! Я не желаю видеть печальные лица в такой прекрасный день! Грустить запрещается. Приказываю немедленно улыбнуться.

– С превеликим удовольствием, князь, – сделала слабую попытку Софья, – но дело в том, что мой муж хочет заставить меня ехать в карете.

– Что это он вздумал? Я понял, что вам от этого становится нехорошо? – переспросил Потемкин. Глаз его сверкнул яростью.

– Муж считает, что верхом – неприлично, – пробормотала она, потупив взор.

– Никогда не слышал подобной глупости! – Натянув поводья, Потемкин умчался в сторону императорского экипажа.

Софи оставалось только сидеть и ждать, покусывая губы. Если Павла вынудят переменить свое решение, он придет в бешенство, но сейчас он только и сможет прибавить еще одно прегрешение к тому огромному списку прегрешений, за которые намерен спросить с нее в полной мере, когда пробьет роковой для нее час. Но теперь она готова заложить душу хоть черту, лишь бы не мучиться в закрытой карсте.

Караван пришел в движение. Ни Потемкин, ни Павел не появлялись, поэтому Софи послала свою кобылку вперед широким шагом. Она подумала, что красиво смотрится со стороны, хотя так ехать было скучно, даже утомительно. Она наддала коленями по бокам лошадки. Та пошла рысью. Стало лучше, но ненамного. Софи оглянулась по сторонам. Кареты растянулись длинной вереницей; за ними пылили повозки с поклажей. Им не было ни конца ни краю. Вокруг на лошадях гарцевали офицеры, а также несколько гостей, предпочитавших движение сидячему образу жизни. Никто, кажется, не обращал на нее ни малейшего внимания; впереди простиралась восхитительная бескрайняя степь.