— Я понимаю, — сказала она, — ты на меня охотишься. Но сможешь ли ты меня убить?

— Да, — ответил он и уже занес над ней кнут, но не сумел ударить съежившегося зверька. Увидев его слабость, ведьма-лисица вскочила и побежала в лес, быстро перебирая человеческими ногами. Исчезая в лесной чаще, она закричала — закричала так, как кричат от ночного кошмара; его лошадь встала на дыбы, и он почувствовал, что падает… падает…

Джон проснулся. Он лежал на полу лицом вниз, и одна из четырех занавесей над его кроватью обмоталась вокруг шеи, как веревка. Он стал высвобождаться из нее и снова услышал крик. Откуда-то из глубины дома вновь донесся тот ужасный звук, от которого кровь застыла у него в жилах и волосы встали дыбом.

Трясущимися руками Джон распутал занавеску и зажег свечу, стоявшую у изголовья. Он не был нервным, напротив, его можно было назвать смелым человеком, но этот страшный звук испугал его, заставив вспомнить давным-давно забытое — легенду о проклятии, лежащем на замке Саттон. Он узнал о нем, будучи еще мальчиком, и с презрением посмеялся над этими россказнями — семейной историей о том, что много веков назад королева викингов Эдит, дочь Эрла Годвина и жена короля Эдварда Исповедника, наложила проклятие на замок Саттон и его хозяина на все времена. И с тех пор на протяжении нескольких столетий здесь постоянно происходили разные беды. Построили два замка — сам Саттон и еще один, — но их обитатели не нашли здесь счастья. Им суждены были только смерть, сумасшествие и постоянные неудачи. Джон настолько скептически относился к этому, что однажды сказал:

— Сэр, неужели вы и вправду думаете, будто я верю в то, что проклятие, наложенное в 1084 году, действует до сих пор?

Отец в упор посмотрел на него.

— Сын мой, многое зависит от глубинных чувств человека. Существует предположение, что каждое трагическое событие подпитывает зло, поэтому вместо того, чтобы потерять силу, оно, наоборот, только набирает ее.

— А как проклятие подействовало на вас?

К удивлению Джона, его отец Ричард Уэстон, пятый член семьи, носящий это имя, побледнел.

— Есть вещи, о которых я никогда не говорю, — ответил он и немедленно вышел из комнаты.

Джон забыл обо всем этом, никогда ни на минуту не задумываясь о подобных вещах. Но сейчас он был напуган. Что-то ужасное присутствовало в темноте дома, и он должен был найти ЭТО, чем бы оно ни оказалось, и посмотреть ему в лицо. Злясь на самого себя за малодушие, он вышел в коридор и замер.

В Большой Зале, находящейся справа от него, было совершенно спокойно, но все же он осторожно перешел в одну из галерей и посмотрел вниз. Там ничего не происходило, только лунный свет играл на витражах. И лишь тогда он впервые подумал, что этот ужасный крик могла издать Мелиор Мэри.

Но такого не могло быть. В течение трех лет, с тех пор как Джон вернул ее домой и восстановил все отцовские права, Мелиор Мэри была примером хорошего поведения. Она никогда не разговаривала невежливо, хотя, в сущности, вообще была неразговорчива. Девочка делала уроки, ела, никогда не упоминала о матери — в общем, никому не доставляла хлопот. Но теперь, когда в странном лунном свете он подумал о ней, в нем впервые заговорила совесть. Не была ли она слишком послушной? Не была ли эта покладистость прикрытием чего-то еще? Дочери уже почти двенадцать, и скоро она перейдет в более зрелый возраст.