— А как же теперь вы, миссис Уэстон?

— Вы ведь не поверите ни одному моему слову. Такова уж несчастная доля так называемой падшей женщины. Стоит ей допустить малейшую оплошность, как радостные сплетницы мира сего захлопают в ладоши и закричат: «Ах! Распутство было написано у нее на лице!» Если она станет все отрицать, ее заодно назовут лгуньей или, что еще хуже, слишком непривлекательной, чтобы примкнуть к развратным кругам женщин, расторгнувших святые узы брака. Я, однако, надеюсь, вы допили чай, миссис Нельсон. Позвольте с вами распрощаться.

Но, несмотря на свою выдержку, Елизавета была расстроена, и это послужило толчком к разладу. Она не принимала Поупа в течение трех недель, в конце концов столкнулась с ним на улице и заставила признаться, что он вел переписку с разными женщинами и клялся им в любви.

— Но неужели вы не понимаете, Елизавета, что я делаю это только во имя спасения моей души? Я понимаю, что я не более чем жалкий пигмей, и поэтому сотни раз благодарил судьбу за вашу любовь ко мне. Я хотел, чтобы с теми, другими, у меня завязалась дружба, нет, неправда… флирт, чтобы выглядеть в своих глазах более мужественным. Понимаете меня?

Этого было достаточно, чтобы она поверила. Прошло уже более трех лет с тех пор, как они полюбили друг друга, и Елизавета теперь очень хорошо его знала. Для Поупа было нормальным заигрывать с другими женщинами на словах, оставаясь верным только ей.

Крик и ветер слились воедино, и морозной ночью Мелиор Мэри в ужасе проснулась. Она зажгла свечу, которая теперь всегда стояла у ее кровати, но ничего не обнаружила. И все же девочка чувствовала, что рядом с ней, разглядывая ее, сидит что-то очень холодное. Воздух в комнате был таким студеным, что изо рта шел пар, а когда вой ветра перешел в рев, по деревянной оконной раме кто-то заколотил. К Мелиор Мэри опять пришло невидимое зло, чтобы превратить в кошмар еще одну ночь. Она услышала тоненький голосок, в котором с трудом узнала собственный крик:

— Христос хранит меня! Господь хранит меня! Оставь меня в покое!

Словно в ответ на ее слова стук усилился, что-то колотило прямо над головой, будто желая раскрошить череп на мелкие кусочки. Мелиор Мэри в ужасе засунула голову под подушку и заткнула пальцами уши.

В ту первую ночь, когда отец услышал ее крик, удары продолжались до рассвета, еще долгое время после того, как он ушел спать. Тогда ОНО исчезло так же неожиданно, как и появилось. Но потом стало стучать часами — и утром, и вечером. И Мелиор Мэри всегда просыпалась перед тем, как неизвестное существо начинало отстукивать свое непонятное послание.

А после той первой ужасной недели все стало еще хуже. Девочка чувствовала, как ОНО подходило к ней, когда рядом никого не было, слышала такой рев, будто ветры со всех земель, по которым не ступала нога человека, собирались вместе и спешили к ней, рассекая пространство. А когда шум достигал пика, она знала, что ЭТО уже находится в ее комнате, потому что воздух сразу становился холодным, как дыхание смерти, и ужасное существо без формы и очертаний садилось на ее кровать и смотрело прямо в лицо несуществующими глазами.

В результате она лишилась своей единственной подруги. Ее гувернантка — расплывшаяся женщина неопределенного возраста и ума, но все же составлявшая постоянную компанию, покинула Саттон на следующую после самых ужасных событий ночь.

Мелиор Мэри, как обычно, легла в постель. Полночная буря уже началась, и тогда ЭТО перешло всякие границы. Внизу, в Большой Зале, оно срывало свою злость, круша все на своем пути. Что-то тяжелое полетело в витражи, и послышался звук бьющегося стекла. Мебель ломали на части и с нечеловеческой силой разбрасывали по полу. Девочка выпрыгнула из кровати и со всех ног побежала в комнату мисс Бронвен, проснувшуюся от ее громкого безудержного плача.

— Что случилось, Мелиор Мэри? Ради Бога, тише!

— Рушится Большая Зала! Неужели вы не слышите, мисс Бронвен? Помогите мне!

Разбудили Джона и всех слуг, зажгли свечи.