— Что это? — удивился Джон. — Что с ней?

— Она седеет. Это связано с состоянием шока. Ну, так во что вы теперь верите?

Джон что-то проворчал и вместо ответа спросил:

— Вас сюда прислала Елизавета?

— Да, конечно. У нее было дурное предчувствие, и, я бы сказал, оно подтвердилось.

Джон сдержанно кивнул и посмотрел на Мелиор Мэри, такую маленькую и жалкую на фоне большого стула. Детское лицо, искаженное ужасом и страданием, оставалось в его памяти до последнего дня.

— Что с тобой происходит, девочка моя? — спросил он.

— Меня преследует призрак, — медленно ответила она. — И если ты не поможешь мне, то я умру, потому что это ужасно.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием горящих дров и шипением капель дождя, падающих через трубу в огонь. Из темноты раздался голос Черномазого:

— Позвольте мне побыть с девочкой, хозяин. Разрешите мне подождать вместе с ней, пока не приедет ее мать.

— Нога ее матери никогда больше не переступит порога этого дома!

— Много лет назад, хозяин, когда я был маленьким мальчиком и меня еще на забрали в рабство, я знал молодую девушку, в которую вселился демон. Никто, кроме нее, не видел и не слышал его, но ее отец верил тому, что она рассказывала. Он убедил себя в том, что привидение преследовало дом, а не ребенка, поэтому семья переехала. Он был бедным человеком, но отдал все, чтобы перевезти свою дочь в безопасное место. Три месяца прошли спокойно, но однажды ОНО снова нашло ее. Ей было четырнадцать лет, хозяин, и она повесилась.

Джон раздраженно повел плечами:

— Что ты пытаешься объяснить мне, чернокожий?

— Только то, что все эти детские привидения надо принимать всерьез.

Джон допил свой портвейн.

— Это что, ваш чертов сценарий, Джозеф? Вы что, хотите, чтобы я принял Елизавету обратно? Если так, то ваш номер не пройдет, слышите?

Джозеф вдруг страшно побледнел, и взгляд его стал тяжелым и пронзительным.

— Теперь я вижу, что вы даже больший дурак, чем я предполагал. Я бы ни черта не сделал ради вас лично, но видеть, как вы жертвуете ребенком ради своей чудовищной любви к самому себе — это выше человеческих возможностей.

И он вышел из комнаты в сопровождении своего раба, не сказав больше ни слова. Мелиор Мэри и Джон сидели, глядя друг на друга; случившееся подействовало на каждого из них по-разному. В конце концов он недовольно сказал:

— Ложись спать.

Девочка так ослабла, что вся поникла, словно старая кукла. У нее не было сил даже плакать, она просто положила голову на руки, всем телом вздрагивая от молчаливых рыданий. Джон наклонился и положил ей руку на плечо.

— Я пойду с тобой, Мелиор Мэри, — медленно выговорил он, сам удивляясь своим словам. — Пусть ОНО покажется мне, если посмеет.

Девочка встала со стула — каждое движение причиняло ей боль, как старухе, — обняла отца и вспомнила то далекое время, когда он поднимал ее на руки и показывал витражи Большой Залы. От него, как и тогда, пахло улицей, деревней, Мелиор Мэри почувствовала прилив любви к нему, несмотря на его грубость и какую-то странную бесчувственность.

— Спасибо, — прошептала она.

Когда Джон нес ее в спальню, в замке Саттон царило полное спокойствие. Следом шел слуга с двумя канделябрами, высоко поднятыми над головой. Мелиор Мэри прикрыла глаза, и сон, так давно не приходивший, начал медленно убаюкивать ее; правда, девочке все еще казалось, что зло наблюдает за ними из темных углов. Но у дверей ее комнаты даже эта ужасная мысль перестала ее беспокоить, и она спокойно уснула на руках отца.