Джон осторожно положил ее в постель и задернул полог. Затем снял сюртук и жилет, бросил их на стул вместе с париком и остался в рубашке с короткими рукавами, уставившись в окно. Стоял он довольно долго, и мысли его были далеко — он думал о проклятии рода Уэстонов, или даже скорее о тех, кто в стародавние времена жил в Саттоне, и о том, что счастье никогда здесь не укоренится. Он вспомнил об отце: интересно, что же с ним тогда произошло, должно быть, нечто ужасное, раз он не мог рассказать об этом собственному сыну. В конце концов, устав, от таких мыслей, Джон сел и опустил голову на грудь.

Ровно в два часа Мелиор Мэри отчаянно закричала:

— ОНО здесь!

Джон вскочил и откинул полог. Дочь сидела, широко раскрыв глаза от ужаса, но больше там никого не было. Вдруг без всякой причины на ковре прямо перед ним появилась лужа, а когда такая же лужа растеклась у двери, он явственно услышал звук льющейся воды. Простыни Мелиор Мэри поднялись в воздух, как от сильного урагана, и полетели через всю комнату.

— Во имя Христа, убирайся, ты! — закричал он. — Во имя Отца и Сына и Святого Духа, уходи отсюда!

На мгновение воцарилась тишина, а потом Мелиор Мэри услышала, как ОНО прошло через закрытую дверь и прошаркало вдоль коридора. Но даже когда Джон обнял ее и крепко прижал к груди, раздался какой-то звук. В Длинной Галерее существо обрушилось на пол, как бы преследуя самое себя.

— ОНО все еще здесь? — спросил Джон. — Все еще в замке?

Мелиор Мэри кивнула и заговорила, но так тихо, что Джон должен был приблизить ухо к ее губам, чтобы разобрать слова.

— ОНО ненавидит тебя, — прошептала девочка. — И будет тебе мстить.

Джон, человек, которого невозможно было испугать, побледнел.

— Тогда Господь защитит нас обоих, — произнес он.

— … А если он не пустит тебя обратно, я силой отберу у него девочку, и дело с концом.

В маленькой гостиной Елизаветы, элегантно облокотясь о камин, стоял Джозеф в напудренном завитом парике, в одежде исключительно коричневых и каштановых тонов. И только глаза, изумрудами сверкавшие из-под тяжелых век, противоречили его изысканной внешности.

— Но я не хочу возвращаться к Джону Уэстону. Единственное мое желание — спасти Мелиор Мэри, — ответила она довольно раздраженно.

Джозеф в упор посмотрел на нее.

— По-моему, эти две вещи неразделимы, а в данном случае нам нельзя терять времени. Если твой муж не одумается и не пригласит священника, меня покинет всякая надежда спасти ее.

Елизавета побледнела, а Джозеф нетерпеливо двинулся вперед.

— С тобой очень трудно, Елизавета. Идем в мою карету и поехали к твоей дочери. Выбора у тебя нет.

Она все еще колебалась. Ее раздирали два самых древних вида любви — к мужчине и к ребенку, а ухудшало ситуацию еще и то, что Поуп, человек блестящего ума, в последнее время стал ей как бы сыном, прибегая в ее объятия за защитой, когда не мог выдержать тягот окружающего мира.

— Ну?

— Джон выгонит меня.

— Господи Боже, — взмолился Джозеф, — ты сама создаешь себе трудности. Даже не знаю, кто из вас хуже — ты или твой самоуверенный муж. Всего тебе хорошего, Елизавета.

И он вышел из комнаты, дрожащей рукой опираясь на трость, что говорило о его гневе больше всяких слов. Во внезапно наступившей тишине Елизавета услышала, как он вышел на улицу, накричал на Черномазого и захлопнул дверцу кареты. Лошади зацокали копытами по дороге — он уехал.

Елизавета не двигалась с места. Она сидела как каменная, глядя в окно и ничего не видя: ни огромного дворца, нависшего над ее и другими домами, ни сияющего летнего неба над головой.