Мелиор Мэри растерянно пожала плечами. Это огромное наследство значило для нее столько же, сколько любые брат или сестра, если не больше.

— А откуда ты знаешь? Из-за твоего необъяснимого дара?

— Да. Только, пожалуйста, никому не говори. Давай проверим, не подводят ли меня мои предчувствия.

Но предчувствие не подвело. По настоянию Джона, на следующий же день из Гилфорда вызвали врача, который полчаса провел наедине с Елизаветой в ее спальне.

— Кажется, у меня что-то изменилось, — сказала она доктору. — Месячных уже не было…

— Двенадцать недель?

— Откуда вы знаете?

Он прекратил осмотр и посмотрел ей в глаза:

— Потому что вы уже приблизительно столько же времени носите ребенка, мадам.

— Я просто не могу в это поверить!

Елизавета возвела глаза к небу и откинулась на подушки.

— Ничего другого я предположить не могу, об этом свидетельствует и полнота вашей груди, и недомогание последних дней. Поздравляю вас! Это самое лучшее, с чем вы можете вступить в средний возраст, миссис Уэстон.

Доктор поднялся, вытирая руки о полотенце и улыбаясь сам себе.

— Теперь остается только позаботиться о том, чтобы вы выносили ребенка.

Елизавета засмеялась.

— Хозяин дома, наверное, будет счастлив, если у него родится сын, — продолжил доктор. — Он станет настоящим наследником Саттона.

Елизавета порадовалась, что Мелиор Мэри не слышит этих слов. Но дочь восприняла известие хорошо. И после ужина Елизавету отвели в ее комнату так бережно, словно она была сделана из стекла.

— Это же не будет продолжаться вечно. Уже завтра ты будешь меня спрашивать: «Мама, где моя шляпка?» или «Мама, куда ты убрала мои рисунки?».

Но девочки улыбнулись ей и ушли в свои комнаты, оставив Елизавету одну за чтением. Однако стоило Мелиор Мэри закрыть за собой дверь, как ее лицо изменилось.

— Сибелла, отец отошлет меня отсюда, когда настоящий наследник вступит в свои права? У меня не станет дома? Он меня разлюбит?

Но названая сестра не отвечала — какое-то нехорошее предчувствие овладело ею.

— Сибелла!

— Не надо об этом. Он еще не родился. Умоляю тебя, оставь его в покое.

А в своей комнате рядом с Мэтью Бенистером сидел Джон. Он сказал, глядя в огонь:

— Мне кажется, я снова помолодел. Это так прекрасно после всего, что было.

Помолчав, он продолжил:

— Мэтью, я надеюсь, мы с Елизаветой хорошо обошлись с тобой. Нам было нелегко понять, как поступать в подобной ситуации. Но я не вижу причины, почему бы тебе не жить в доме. Поручив тебе присматривать за лошадьми, я не хотел, чтобы ты постоянно жил при конюшнях.

Джон уже произносил слова немного невнятно; он уселся поглубже в кресло, вытянул ноги поближе к камину и опустил на колени руки со стаканом с рубиново-красным вином. Потом он часто вспоминал этот момент, потому что ощущал тогда полное удовлетворение, никогда ранее не испытанное.

— Мой клерк скоро отойдет от дел. Ты согласишься работать вместо него, Гиацинт? Ведь так она тебя называет, правда? Моя смешная и упрямая девочка.

Мэтью слегка пошевелился, едва заметный в сумерках; в камине упал чурбан, выбросив целый фонтан искр. Голубые глаза сощурились, но очертания фигуры Джона отчетливее не стали.

— Я отвечаю «да», сэр, на оба вопроса. Работать рядом с вами и говорить о нашем истинном короле, а возможно, даже выполнять его приказания — лучшее, о чем можно мечтать. А она действительно зовет меня Гиацинтом. Я набрал в тот день цветов и прикрепил к шляпе. Даже не знаю почему…

Он сонно замолчал, но Джон в упор посмотрел на него и спросил:

— Ты ведь без ума от нее, правда?

— Да, и от Сибеллы.