— Что с ней? Давно она больна?

Елизавета расправила складки платья.

— Сибелла в последнее время сама не своя. Ну а недомогание, кажется, появилось только сегодня.

Воцарилась тишина, наполненная тысячами вопросов, о которых Елизавета даже не могла догадаться.

— Интересно, в чем же дело? — спросила Мелиор Мэри так тихо, что ее голос не потревожил бы даже спящего младенца.

— Не знаю. Мелиор Мэри, почему ты так странно глядишь на меня? О чем ты думаешь?

Наследница поместья Саттон посмотрела сначала на кончики своих пальцев, потом на складки платья у себя на коленях и наконец ответила:

— Так, ни о чем, мама. Совсем ни о чем.

Но это «ни о чем» означало совсем обратное.

В напряженной тишине вошли две служанки, неся перед собой подносы с чаем и со всем, что к нему полагалось. Елизавета вдруг обнаружила, что сидит и считает на пальцах: в последний раз Джозеф был в Англии в начале апреля, а сейчас сентябрь. Могло ли это быть тем, о чем она думала? Но если он оставил Сибеллу в таком положении, то наверняка бы уже проявились какие-нибудь внешние признаки.

Она решила идти напролом и, очень твердо посмотрев на дочь, спросила:

— Сибелла о чем-то говорила тебе? Не бойся, скажи мне. Если в Саттоне скоро появится ребенок, мне бы очень хотелось об этом знать.

— Ребенок? — удивленно переспросила Мелиор Мэри. — Знаешь, мама, я совсем другое имела в виду, но когда ты об этом сказала… Возможно.

Елизавета еще никогда не была так откровенна, как в тот момент:

— Послушай, девочка моя. Не скрывай от меня ничего. Ты ведь подразумевала именно это?

Мелиор Мэри опустила глаза.

— Может быть. Ты мудрее меня. Если бы я как следует переварила в себе свои догадки и пришла к правильному выводу, тогда ты бы тоже об этом узнала.

Елизавета, помолчав всего секунду, произнесла:

— Есть только один способ найти правильный ответ — прямо спросить обо всем Сибеллу.

В своей комнате над конюшнями плакал Мэтью Бенистер. Он плакал о том, что не знает, кто его родители, о том, что никогда не испытал ни материнской любви, ни отцовской строгости, ни привязанности брата или сестры. Он плакал оттого, что его сердце разрывалось между Мелиор Мэри и Сибеллой. И оттого, что в конце концов ему пришлось предать их обеих.

Если бы только он мог понять, если бы мог поговорить с Сибеллой, постичь, что же произошло в том неверном мерцании лунного света. Но это было ему недоступно. Как будто закончилась пьеса, в которой все сыграли свои роли до конца. У Сибеллы, казалось, больше нет для него времени. И та самая короткая в году ночь стала ничем для них обоих.

И Мелиор Мэри, словно догадываясь, что произошло той ночью, стала мучить его своей жестокостью. Он был почти уверен, что она каким-то образом обо всем узнала.

Шаги на лестнице на минуту возродили его надежды, но это оказалась не Мелиор Мэри, а этот изуродованный шотландец, появившийся в дверях.

— Что вам нужно, Митчел? Я болен. Оставьте меня в покое.

— Вы не больны. Вас поймали. В вашей постели была жена Джозефа Гейджа, и Мелиор Мэри видела это.

Гиацинт выпрямился.

— Значит, она все знает?

— Да. Она бежала вниз по ступенькам и плакала, как будто ее сердце вот-вот разорвется. Я мог бы убить вас за это.

Помолчав, Гиацинт сказал:

— Мне кажется, вы не знакомы с насилием, Митчел.

Митчел остановил на нем сверкающий, пышущий гневом взгляд:

— Отчего же, — сурово ответил он. — Я видел, как одних людей вынуждали убивать других людей, как завоевателей заставляли хватать маленьких детей и ломать им кости об острые скалы, как солдат заставляли насиловать женщин, пока у них не ломались ноги и не лопались матки…

— Замолчите, ради Христа! Я говорю о магическом притяжении, о том принуждении, которое вам понять не дано.