Сибелла дошла до конца галереи и уже собралась повернуть обратно, как вдруг заколебалась. Было непонятно, что заставило ее пролезть через маленькое отверстие в перегородке, но она все-таки протиснулась через него и вовсе не удивилась тому, что оказалась в маленькой комнатке за заграждением не одна. Напротив окна, где Роуз Уэстон ожидала человека, принесшего известие о казни Фрэнсиса, где Кэтрин Уэстон грезила о своей любви к сэру Джону Роджерсу, где леди Уэстон, сидя со своими служанками, высматривала все ту же Кэтрин, которая должна была вот-вот появиться, напротив того самого окна стояла худощавая фигура, которая, как только Сибелла вошла, повернулась и подняла к лицу худую руку. Ошибки быть не могло — в этой изможденной и прекрасной женщине Сибелла узнала Амелию, свою мать.

Несмотря на то, что Сибелла очень любила ее и сама была причастна к сверхъестественному, она все-таки не могла двинуться с места, понимая, что, должно быть, находится в страшной опасности, если мать сделала такой огромный шаг из темноты небытия и пришла к ней. И все же видение было неясным, словно тающим на фоне витражей, и временами казалось просто игрой света.

Сбросив оцепенение, Сибелла сделала несколько шагов вперед. Но там никого не было. Она протянула руку, дотронулась до оконного стекла и подоконника и вдруг обнаружила, что смотрит на то, что в ясный день назвала бы чудесным видом на лес и парк.

Мимо лица. пронеслась странная дымка. Сибелле почудилось, будто она парит в небе и смотрит на раскинувшееся внизу серое море, из которого к замку Саттон ползет большой красный дракон. Она напрягла зрение и увидела, правда, очень смутно, что к замку направляется кавалькада всадников, почти незаметная в тумане. А красная с позолотой карета могла означать только одно — Джозеф возвращается домой.

Сибелла не помнила, как снова очутилась за перегородкой, ей показалось, что она преодолела огромное пространство — не касаясь земли, пролетела вниз по лестнице, через Большую Залу и отперла дверь Центрального Входа. Появился удивленный хозяин дома, а за ним и Елизавета с Мелиор Мэри, но Сибелла их не заметила.

Дверь была открыта, и она выбежала на улицу, в туман, протянув вперед руки. На мгновение остановившись, она увидела, что, словно возникнув из ниоткуда, перед ней стоит Мэтью Бенистер.

— Сибелла! — настойчиво сказал он. — Поговорите со мной, ради Бога. Я не могу так больше! Я разрываюсь между Мелиор Мэри и вами.

— Гиацинт, та ночь была ошибкой. И нам обоим лучше забыть о ней. — На нее накатила дурнота, его ребенок давал о себе знать, но она устояла на ногах. — Мы должны сделать это. Ради всех нас.

Его лицо придвинулось к ней так близко, что можно было различить малейшие детали — особенности расположения глаз, их цвет, направление волосков на бровях и висках.

— Проклятие, Сибелла, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Вы просто использовали меня! Как же такое можно забыть? Отправляйтесь к своему Джозефу. А обо мне вы ничего больше не услышите.

Голубые глаза сверкали гневом, и Сибелле захотелось прижать Мэтью к груди, где и было его место по праву, и держать в своих объятьях до тех пор, пока их жизни не отправятся в царство вечного покоя. Но из тумана послышался шум едущих карет, затем по мостовой застучали колеса, щелкнула дверца, и дурацкие, но всеми любимые немыслимо высокие каблуки зацокали по булыжнику.

— Джозеф! — позвала она.

— Черт подери, Сибелла! Кажется, я не прочь вернуться в Италию. Будь проклята эта сырая, промозглая страна!

И наконец из тумана вышел ее муж. Ей показалось, что раньше он был полнее, и глаза у него стали немного больше, но в остальном это был прежний Джозеф — в новеньком парчовом костюме, сшитом по последнему слову моды, в кудрявом парике, виднеющемся из-под треугольной шляпы, и с огромным атласным бантом на трости.