— Сто чертей, я… — начал было он, делая маленький шажок вперед, но продолжил совсем по-другому: — О Сибелла, я уж и не думал, что когда-нибудь увижу вас снова! Я так люблю вас! Господи, как я люблю вас!

И Джозеф прижал ее к сердцу и зарыдал как ребенок, а брат Гиацинт круто развернулся и скрылся в молочной серости этого печального дня.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Ранним февральским вечером по коридорам замка Саттон разнесся крик новорожденного. В нем не прозвучало радостного приветствия жизни, как в первых криках Джилса Роджерса — первого ребенка, появившегося здесь на свет, не было в нем и здоровой энергии воплей Генри Уэстона — сына сэра Фрэнсиса и Роуз и первого наследника, родившегося в этих стенах. В плаче новорожденного не звучала настойчивость крика Мелиор Мэри, приветствующей дом, свое будущее наследство. Нет, в этих жалобных всхлипах сквозили усталость и печаль, словно у издающего их не было сил и воли бороться за свое существование.

В затемненной комнате, которая когда-то принадлежала сэру Ричарду и леди Уэстон, на огромной кровати лежала изможденная Сибелла, похожая на восковую куклу. В колыбели у ног лежал ее маленький сын, который тоже казался игрушечным. Почти никто не надеялся, что оба они проживут еще хотя бы полчаса. Джозеф Гейдж специально вызвал из Лондона доктора Уильяма Смелли, что обошлось ему в несколько сотен гиней. Несмотря на свое неблагозвучное имя, доктор был блестящим специалистом. Слушая слабое сердцебиение матери, он покачал головой.

Доктор не особенно разобрался в этой ситуации, или, скорее, слишком хорошо все понял, но был вынужден сохранять спокойствие. В том, что срок беременности миссис Гейдж был не таким давним, каким она хотела представить, у него не возникало ни малейших сомнений. Ребенок был очень мал, матка располагалась слишком высоко, да и потуги были весьма слабы. Имея дело с уличными женщинами, можно было рявкнуть: «Не пытайтесь надуть меня, мадам! Не забывайте, что я врач. Вы беременны неполных тридцать недель!» Однако, общаясь с представительницами высших слоев населения, приходилось держать себя в руках, особенно когда дело касалось жены одного из самых богатых людей королевства.

Совершенно ясно, что отцом был не Гейдж и что этот ребенок зачат, пока тот находился за границей. Но пока доктор ломал голову над тем, как защитить честь своей пациентки и в то же время сообщить ее мужу о том, что ребенок родится не раньше марта, у миссис Гейдж начались схватки. Они были жестокими, и роженица стонала и извивалась от ужасной боли. И снова доктора Смелли посетили подозрения. Если бы он не привез с собой из Лондона миссис Текер, акушерку, которой доверял больше других, то можно было предположить, что здесь применили какое-то вещество, возможно, спорынью.

Но Докингс, служанка миссис Гейдж, бывшая при ней с самого детства, тоже не подтвердила, что роды преждевременны. Прибежав из своего дома, чтобы помочь хозяйке разродиться, она смотрела на доктора непонимающими глазами и все отрицала.

— Черт возьми, женщина, жизнь миссис Гейдж в опасности! Вы что-нибудь ей давали?

— Нет, доктор. Я в таких вещах не разбираюсь, я же не врач.

Но когда она выходила из комнаты, ей захотелось обернуться и выкрикнуть: «Да! Она заставила меня дать ей какое-то лекарство от акушерки из Гилфорда — той, которая снабжает молодых девчонок всякими снадобьями, чтобы избавить их от нежеланного ребенка. Но хозяйка взяла с меня клятву, что я буду все держать в тайне, и я поклялась жизнью сына».

Это произошло два дня назад, когда она принесла Сибелле ужин. В тот вечер Сибелла спросила шепотом:

— Докингс, помнишь те далекие дни, когда мы с мисс Мелиор Мэри были такими беззаботными?

Докингс ответила:

— Очень хорошо помню, миссис. Но мне кажется у вас и сейчас не прибавилось забот.