После обеда наступало время для тренировок умственных способностей под руководством серпа Вольты: упражнения для памяти, игры, повышающие остроту восприятия, и прочее. На учение по книгам отводилось совсем короткое время перед обедом. Но Роуэн обнаружил, что умственная тренировка помогает ему сохранять в памяти изученное, не прибегая к матери учения — повторению.

— Ты будешь знать историю, биохимию и яды назубок, чтобы снискать восторги конклава, — сказал ему Годдард, делая презрительный жест рукой. — Я всегда находил эти вещи бессмысленным, но что поделаешь — необходимо производить впечатление не только на прагматиков внутри Ордена, но и на академиков.

— Вот, значит, к кому вы себя относите? — осведомился Роуэн. — К прагматикам?

На этот вопрос ему ответил Вольта:

— Серп Годдард — провидец. Это ставит его над всеми серпами Средмерики. А может, и всего мира.

Годдард не стал возражать.

А еще все эти вечеринки… Они накрывали поместье, словно припадки. Всё прочее останавливалось, даже тренировки Роуэна. Юноша понятия не имел, кто их организовывает или откуда приходят тусовщики, но те заявлялись неизменно, наряду с едой в количестве, достаточном для прокорма целой армии, и всякого рода декадентскими излишествами.

Роуэн не знал, была ли это игра его воображения, но, кажется, сейчас в пирушках участвовало больше серпов и всяких знаменитостей, чем когда он впервые появился в усадьбе.

Через три месяца перемены в физической форме Роуэна стали видны невооруженным глазом, и он подолгу простаивал перед высоким зеркалом в своей комнате, разглядывая себя, — впрочем, в этом он никому и никогда бы не признался. Он весь бугрился мышцами — кубики на животе, грудь колесом… Бицепсы вздулись словно бы из ниоткуда. Серп Рэнд то и дело шлепала его по ягодицам, угрожая, как только он достигнет совершеннолетия, предаться с ним самому непристойному разврату.

Он наконец приноровился вести дневник, записывая туда всякие глубокомысленные сентенции — однако это по-прежнему было лишь притворством. Он никогда не выкладывал на бумагу свои настоящие мысли, потому что знал: его «личный» дневник — вовсе не личный; серп Годдард читает его от слова до слова. Поэтому он писал только то, что понравилось бы Годдарду.

Хотя Роуэн помнил свою тайную клятву сделать так, чтобы кольцо получила Цитра, случались мгновения, когда он умышленно «забывал» об этом, и принимался воображать, каково это — быть рукоположенным серпом. Чьим последователем он бы стал — Фарадея или Годдарда? Как бы ни старался Роуэн отрицать это, в методах Годдарда была своя логика. В конце концов, разве есть в природе такое живое существо, которое презирало бы себя и испытывало бы стыд за свои способы выживания?

«В тот момент, когда мы победили смерть, мы стали существами противоестественными», — так говорил серп Фарадей. Но если так, то разве не правильно будет найти хоть что-то естественное внутри самого себя? Что если он, Роуэн, научится испытывать удовольствие от прополки? Неужели это будет такая уж большая трагедия?

Он держал эти соображения при себе, но серп Вольта умел угадывать — если и не сами его мысли конкретно, то их общее направление.

— Знаешь, тебя ведь с самого начала избрали в ученики за черты характера, которые отнюдь не приводят серпа Годдарда в восхищение, — сказал ему Вольта. — Он смотрит на сострадание и снисходительность как на слабость. Но в тебе есть и кое-что другое, и оно начинает просыпаться. Уверен — ты станешь серпом нового порядка!

Из всех апостолов Годдарда Вольта вызывал особое восхищение, и именно с ним Роуэн чувствовал некую душевную связь.