Из всех апостолов Годдарда Вольта вызывал особое восхищение, и именно с ним Роуэн чувствовал некую душевную связь. Наверно, будь они ровней, то стали бы друзьями.

— Помнишь ту боль, когда мы тебя избили? — спросил однажды Вольта на послеобеденной тренировке памяти.

— Да разве такое забывается!

— У нас имелись три причины. Первая: ты должен был почувствовать себя как наши предки, испытать на себе их боль и ощутить их страх перед мучениями, потому что именно он и побудил цивилизацию и человечество к небывалому рывку в преодолении собственной смертности. Вторая: это был обряд инициации — ритуал, которого так не хватает в нашем ленивом мире. Но, возможно, третья причина самая важная: когда мы ощущаем боль, мы острее чувствуем радость жизни.

Для Роуэна это звучало очередным потоком банальностей. Однако Вольта был не чета Годдарду — он не был склонен изрекать выспреннюю бессмыслицу.

— Я испытал в жизни довольно много радостей, и при этом из меня не делали отбивную, — возразил Роуэн.

Вольта кивнул.

— Да, кое-что ты, конечно, испытал, но это была лишь тень чувства. Без страдания мы не можем в полной мере ощутить радость. Самое большее, что мы тогда способны пережить — это приятность.

Роуэн не нашелся с ответом, потому что слова Вольты поразили его. А ведь это правда! Некогда он вел весьма приятную жизнь. Самое большее, на что он тогда роптал — это что он маргинал, его не замечают. Но разве все остальные не такие же точно маргиналы? Они живут в мире, где ничто не имеет особого значения. Выживание гарантировано. Доход гарантирован. Еды вдоволь, комфорт — данность. Грозоблако заботится о нуждах каждого человека. Когда тебе ничего не нужно, жизнь становится просто приятной штукой и не более того.

— В конце концов ты проникнешься, — заверил его Вольта. — Теперь, когда твои болевые наниты поставлены на ноль, этого не избежать.

Эсме оставалась загадкой. Иногда она спускалась, чтобы поесть вместе с ними, иногда нет. По временам Роуэн находил ее в разных уголках особняка за чтением бумажных книг Эпохи Смертности — по-видимому, прежний владелец собирал их. Что бы девочка ни читала, она всегда прятала это от Роуэна, словно стесняясь.

— Когда ты сделаешься серпом, то будешь жить здесь? — однажды спросила она.

— Возможно, — ответил Роуэн. — А возможно, и нет. Может, меня не примут в Орден. Тогда я вообще не буду жить нигде.

Она не обратила внимания на его последнюю фразу.

— Оставайся здесь, — сказала Эсме.

Похоже, девятилетняя пигалица влюбилась в него. Только этого и не хватало! Судя по всему, она получает все, чего ей захочется. А если она захочет его, Роуэна, значит, она и его получит?!

— Мое имя Эсмеральда, но все называют меня Эсме, — сообщила она как-то утром, провожая его в тренажерный зал. Обычно Роуэн обращался с малышами по-доброму, но как только ему сказали, что он должен быть с нею любезен, ему вдруг расхотелось быть таковым.

— Я знаю, серп Годдард говорил. Послушай, тебе вообще-то сюда нельзя — здесь много тяжелых предметов, мало ли что случится…

— Тебе тоже сюда без серпа Хомски нельзя — он должен быть на подстраховке, — парировала она, после чего уселась на скамью для жима штанги лежа. Уходить девчонка, видимо, не собиралась. — А давай поиграем в какую-нибудь игру, когда закончишь тренировку?

— Если честно, я не играю в игры.

— Даже в карты?

— Даже в карты.

— Как же это, наверное, скучно — быть тобой.