Встал отец и тотчас изменил настроение, заставив всех смеяться. Я почувствовал, как мое лицо принимает восторженное выражение, почти как у миссис Босс. В моем случае оно и должно быть таким, это я понимал. И хорошо, что такое выражение не стоило мне усилий, с облегчением подумал я. Меня беспокоило, что он: не сумеет овладеть аудиторией и поставит меня в неловкое положение, когда я буду мучительно корчиться от скуки.

 Видимо, мне надо бы знать его лучше. Он говорил им, что в стране правильно и почему. Он говорил им, что в стране неправильно и как исправить.

 Он давал им приятные рецепты. Он говорил им то, что они хотели слышать. И он заставил их встать и наградить его ревом одобрения и аплодисментами.

 Оператор местного телеканала заснял приветствия толпы.

 Вполне понятно, почему Оринда кипела от ненависти. Она сидела, окаменев, с негнущейся шеей, будто у нее вместо позвоночника был железный стержень. Я видел резкую линию челюсти и желваки вокруг рта. Ей не следовало приходить, подумал я. Но, вероятно, она искренне верила, что избиратели делают страшную ошибку.

 Драгоценная Полли, главный противник избрания вдовы Денниса, смотрела на отца и пребывала в такой эйфории, точно она сама его изобрела. И правда, без нее он мог бы и не подняться на первую ступень политической лестницы судьбы. С горящими глазами от триумфа своего выступления отец попросил задавать вопросы. И, как и собирался, снял галстук и бросил его на стол. Потом обошел стол, чтобы ничто не отделяло его на подиуме от толпы внизу. Он широко раскинул руки, словно обнимая их. Он приглашал их присоединиться к нему в политическом приключении строительства лучшего мира. И в частности, строительства лучшего мира для избирателей Хупуэстерна.

 Он держал их в руках. Он заставлял их смеяться. Такой тактике можно научиться у эстрадных комиков. Он генерировал возбуждение, веру, цель. И я, незаметно сидевший в последнем ряду, испытывал смесь удивления, понимания и, в конце концов, гордости за своего родителя, который публично распространял добро.

 – Я здесь для вас, – говорил он. – Приходите ко мне в офис на той стороне площади. Поделитесь со мной вашими заботами. Расскажите, что беспокоит вас здесь, в Хупуэстерне. Расскажите мне, кто что видел, кто что слышал. Расскажите мне о вашем прошлом... а я расскажу вам о вашем будущем.

 Если вы изберете меня, я буду работать для вас. Я принесу ваши желания в Вестминстер. Я буду вашим голосом там, где он нужен. Я зажгу в палате общин одну или две лампы...

 Зал взорвался смехом. Завод, выпускавший электрические лампы, питал экономику города. А отцу были нужны голоса его рабочих.

 Чтобы делать добро, нужны силы, говорил он. В электрических лампах слишком много проволоки и стекла, но нет силы. К человеку сила приходит изнутри, ее не привносят и не пересаживают. Сила дает свет и тепло. "Если вы дадите мне силу, я зажгу ваши лампы".

 Отец обладал электричеством, гальванизирующим толпу. Она выкрикивала вопросы, он выкрикивал ответы. Он был серьезным там, где это имело значение, и развлекал их во всех остальных случаях. Его приводил в ужас геноцид, и он симпатизировал кошкам. Он увертывался от загонявших в угол требований и обещал не ставить свое имя под проектами, последствия которых он не представляет.

 – Законодатели, – шутил он, – часто достигают именно того, чего им предписано избегать. Мы все это знаем и стонем от результатов их инициатив.

 Обещаю не хвататься за ваш счет за эмоционально привлекательные предложения. Я прошу мозги и здравый смысл жителей города предвидеть беды и предупреждать меня о них. Я подниму ваши голоса до шепота, а не до крика. Потому что крик раздражает, а шепот мягко и убедительно проникает в сердце проблемы и ведет к разумным действиям.