Изабель испытывала жесточайшее неудобство от того, что я сижу рядом с ней. Но я одарил ее своей самой лучшей обезоруживающей улыбкой и сказал, что вряд ли ей так хотелось избежать присутствия в этом зале, как мне.

 – Я только что закончил школу, – сообщил я ей. – И ничего не понимаю в политике. Насколько я знаю, для вас и мистера Бетьюна это третья кампания. Поэтому у вас, наверно, это не вызывает такого замешательства, как у меня.

 – О боже, – вздохнула она. – Вы совсем ребенок, наверно, вы не знаете...

 – Мне почти восемнадцать.

 Она чуть улыбнулась и вдруг окаменела до полной неподвижности. Лицо побледнело, видимо, от худшей катастрофы, чем мое соседство.

 – Миссис Бетьюн, что случилось? – спросил я.

 – Этот человек, – пролепетала она. – О господи.

 Я взглянул, куда она смотрела, и увидел Бэзила Рудда.

 – Это не Ушер Рудд, газетчик, – поняв, успокоил я ее. – Это его кузен, Бэзил Рудд. Он ремонтирует машины.

 – Это он. Пишущее чудовище.

 – Нет, миссис Бетьюн. Это его кузен. Они очень похожи. Но это Бэзил.

 К моему абсолютному ужасу, она начала плакать. Я отчаянно искал глазами помощь, но Полли по уши увязла в проводах к микрофону и к телевизионным камерам. А Пол Бетьюн, заметив, что жена расстроена, намеренно отвернулся, состроив сердитую гримасу неудовольствия.

 Недобрый подонок, подумал я. И к тому же тупой. Если бы он проявил ласковую заботу, это заработало бы ему голоса.

 Изабель Бетьюн неуверенно приподнялась, безуспешно пытаясь найти в довольно потрепанной черной сумке хоть что-нибудь, чтобы вытереть слезы.

 Жалея ее, я предложил ей взять меня под руку, а сам расчищал дорогу к двери.

 Она все время бормотала отрывистые, почти невразумительные объяснения:

 – Пол настаивал, чтобы я пришла... Я не хотела... но он сказал, что с таким же успехом я могу ударить его ножом в спину, если не пойду... А теперь он в такой ярости, но чего он ждал, как я могу... после всех фотографий в газете с этой девушкой... И она не против или почти не против, чтобы ее снимали. Он хочет, чтобы я улыбалась и делала вид, что не возражаю. Он заставляет меня выглядеть дурой, и, думаю, я и есть дура. Но я не знала об этой девушке, пока все не попало в газету. И он не отрицает. Он говорит, а чего я ждала...

 Через вестибюль мы вышли на свежий воздух. И каждый входивший с голодным любопытством пялился на слезы Изабель. В семь тридцать вечера до милосердных сумерек еще далеко, и я увлек ее подальше от входа. Она без всякого сопротивления дошла со мной до ближайшего угла.

 Городская ратуша составляла одну из сторон узорно выложенной камнями площади. К ней примыкал "Спящий дракон", а магазины (и штаб-квартира партии) образовывали две другие стороны. От каждого угла отходили широкие аллеи, которые когда-то были дорогами, и на одной из них находился парадный вход в городскую ратушу. Вдоль той стороны ратуши, которая смотрела на площадь, шла своеобразная аркада – закрытая галерея с колоннами и скамейками для отдыха и уединения. Изабель Бетьюн рухнула на одну из скамеек. И после момента малодушия, когда мне хотелось отделаться от нее, я сел рядом, не представляя, о чем мы будем говорить.

 Но я зря беспокоился. Она, не переставая, рыдала, выплескивая свое несчастье и обиду на несправедливость обстоятельств. Я слушал вполуха и наблюдал, как отчаяние кривит ее накрашенный рот. И вдруг у меня мелькнула мысль, что, хотя сейчас у нее распухшие глаза и седые пряди в волосах, еще совсем недавно она была миловидной женщиной.