Эми принадлежала к тем людям, которых легко недооценить. Скромная, непритязательная вдова (как сказала Полли) средних лет. Она принимала дары доброхотов (барахло, которое не знали, куда девать), приводила его чуть-чуть в порядок и продавала в лавке. Эми никогда не запускала руку в вырученную сумму и полностью передавала ее в благотворительный комитет, который поддерживал ее. Эми была мягкая, честная, туповатая, а еще добрая и болтливая. Вся жизнь Эми – один незапятнанный день, подумал я.

 Мы легко пропустили мимо ушей непрерывный поток слов, но в какой-то момент она буквально захватила наше внимание.

 – В среду вечером кто-то разбит филенку стерта в окне, II мне пришлось повозится, чтобы вставили новое.

 Потом она чересчур длинно рассказывала, как ей удалось это сделать.

 – Знаете, – продолжала она, – зашел полицейский и спросил, разбито ли стекло ружейной пулей, но я ответила, конечно, нет. Я утром, когда прихожу, первым делом протираю пол, потому что, конечно, я здесь не живу. Вы можете жить наверху, потому что в вашей секции все есть. А в лавке только ванная и еще маленькая комнатка, которую я использую как кладовку. Правда, иногда я разрешаю там спать бездомному человеку в трудных обстоятельствах.

 Кстати, конечно, я не нашла пулю. Я так и сказала полицейскому, его зовут Джо, а мать его водит школьный автобус. Он пришел и все осмотрел и сделают одну или две записи у себя в блокноте. Я видела в газете, что ружье не нашли и что, может быть, кто-то стрелял в мистера Джулиарда. В эти дни вы никогда не чествуете себя в безопасности, правда? И только сейчас, когда я старта перетряхивать от пыли всякую всячину, которую я не могу никому продать, я наткнулась на эту штуковину. Я вытащила ее и думаю, не ее ли искал Джо, и как вы думаете, должна ли я сказать ему о ней?

 Эми погрузила руку в карман своего желтовато-коричневого унылого кардигана и положила на стол рядом с яблочным пирогом сплющенный кусочек металла, который, несомненно, на высокой скорости вылетел из ружья 22-го калибра.

 – По-моему, – осторожно подбирая слова, начал отец, – надо сказать вашему другу Джо, чья мать водит школьный автобус, что вы нашли маленький комок металла, застрявший во всякой всячине.

 – Вы серьезно?

 – Да, вполне серьезно.

 Эми взяла пулю, сощурившись, поглядела на нее и протерла краем кардигана. Это уж слишком для оставшихся отпечатков пальцев, подумал я.

 – Ладно, – бодро согласилась Эми, пряча пулю в карман, будто награду. – Я не сомневалась, что вы знаете, как мне с ней поступить.

 Она пригласила отца посмотреть ее лавку, но он смалодушничал и послал меня. Так я очутился в лавке и стоял, вытаращив глаза на шестифутовую безобразную трость и на плетеную вешалку со всякой всячиной, находившуюся недалеко от окна и остановившую полет кусочка металла.

 – Я теперь называю ее etagere <этажерка (фр.)>, – печально проговорила она, показывая на вешалку. – Но все равно никто не хочет ее купить.

 Не думаю, чтобы вы?..

 – Нет, – отказался я. Мне были не нужны ни серебряные ложки, ни детские игрушки, ни поношенные платья, аккуратные и чистые, подготовленные для продажи.

 Я вывел "рейнджровер" из безопасного убежища, забрал отца и (следуя нелюбезным указаниям Мервина) нашел в лесу неожиданно великолепный дом Полли. Всю дорогу до ипподрома она провела на заднем сиденье, с юмором пересказывая содержание нескольких телефонных звонков, которые успела сделать.

 Одних убеждала, других заманивала, как осла морковкой.

 – Мистер Анонимный Любовник Уайверн, – рассказывала она, – в последнюю минуту получил очаровательное приглашение поиграть в гольф на самой престижной в графстве встрече любителей.