– Хороший парень твой отец, он понимает, что нам в деревне надо. Думаю, я буду голосовать за него. Этот Бетьюн, говорят, городской адвокат. А ты знаешь, как мы о них обо всех думаем. – И мой собеседник опускал большой палец вниз.

 Отец заставлял их смеяться. Он знал, сколько стоит сено. Они бы пошли за ним на Южный полюс. Оринда полагала, что деревни – напрасная трата времени. Так же считал и Мервин.

 – Они проголосуют за парня, с которым играли в дротики, – улыбался отец, будто не замечая двойного нажима. – Хотя я платил за свою выпивку, они платили за свою. И никто никому не обязан.

 Оринде не нравился сидр, и она не любила пабы. Лаванда, к моему удивлению, любила и то, и другое. Поэтому отец, Лаванда и я провели несколько дней, разъезжая в серебристо-золотом "рейнджровере" по отдаленным деревням и таская за собой "мыльный ящик". Мы проверяли, чтобы ни один избиратель не остался (как говорил отец) неперевернутым. А на следующей неделе пришла очередь Оринды: она чуть не погибла.

 Глава 7

 Во вторник последней недели хождения от двери к двери от миссис Уэллс наконец прибыл с посыльным ящик с моим имуществом и велосипед.

 Наверху в нашей комнате отец с интересом и любопытством рассматривал скудные свидетельства моей жизни. Два приза за победы в стипль-чезе среди любителей, несколько фотографий: я на лошади или на лыжах, групповые школьные снимки, застывшая команда, я сижу в первом ряду, а капитан обнимает кубок (за стрельбу в цель), книги по математике и по истории скачек с биографиями жокеев. Одежда, не слишком много, потому что, к своему отчаянию, я продолжал расти.

 Отец взял мой паспорт, свидетельство о рождении и фотографию в рамке его свадьбы с моей матерью. Он вытащил снимок из рамки и несколько долгих минут разглядывал его. Потом провел пальцем по ее лицу и глубоко вздохнул.

 – Ты ее помнишь? – неосторожно спросил я. – Если бы она вошла сейчас в комнату, ты бы узнал ее?

 Он так мрачно взглянул на меня, что я сообразил: мой вопрос – непростительное вторжение.

 – Разве ты когда-нибудь забудешь свою первую, – только и сказал он после паузы. Я сглотнул.

 – У тебя уже была первая? – спросил он.

 Я онемел, от неловкости разучившись говорить. Но в конце концов выдавил правдивый ответ:

 – Нет.

 Он кивнул. Это был момент почти невыносимой интимности, первый между нами. Но отец остался абсолютно спокойным и фактически дал мне время прийти в себя.

 Он рассортировал бумаги, которые привез в кейсе из недавней поездки в Лондон, положил туда мои документы, звучно щелкнул замком и объявил, что сейчас мы наведаемся в "Газету Хупуэстерна". Но фактически мы поехали к редактору, который был одновременно издателем и владельцем единственной городской ежедневной газеты. Когда мы вошли, он встал из-за стола. В рубашке с длинными рукавами, усталый, средних лет и, судя по тону его колонки на первой полосе, въедливый.

 – Мистер Сэмсон Фрэзер, – начал отец, называя его полным именем, когда мы прошлым вечером встретились с вами, вы спросили, думаю ли я, что люди, которые голосуют за меня, глупые?

 Сэмсон Фрэзер при всей его важности в Хупуэстерне по весовой категории не соответствовал моему родителю, заинтересованный, подумал я.

 – М-м-м... – промычал редактор.

 – К этому мы через минуту вернемся, – продолжал отец.