Пока не взбунтуешься и не убежишь, ты будешь продвигаться вперед к своему диплому.

 Я понял шаткость своего положения и в который раз испытал знакомое ощущение могущества этого человека. Он обладал силой, которая перевешивала любые обычные семейные связи. Даже университет в Эксетере он заставил служить своим целям.

 – Но, отец... – неуверенно запротестовал я.

 – Папа.

 – Папа... – Совершенно неподходящее слово ни для его образа родителя, традиционно поддерживающего сына-школьника, ни для моего восприятия его как человека, бесконечно отличавшегося от среднего мужчины в деловом костюме. Я понял, что его Большой национальный – это дорога на Даунинг-стрит.

 Выиграть скачку – для него означает занять резиденцию премьер-министра в доме номер 10. Он просил меня отказаться от недостижимой мечты и помочь ему получить шанс для осуществления его собственной. Я уставился на нетронутое яблоко и банан. У меня пропал аппетит.

 – Я тебе не нужен, – промямлил я.

 – Мне нужно завоевать голоса. Ты способен мне помочь в этом. Если бы я не был абсолютно убежден в твоей ценности для завоевания симпатий избирателей, ты бы сейчас не сидел здесь.

 – Ну... – поколебавшись, закончил я, – я бы предпочел не сидеть.

 Тогда бы я бесцельно и счастливо слонялся по двору конюшни Вивиана Дэрриджа, погруженный в свои иллюзии. И не так резко и не так жестоко я бы все-таки приближался к пониманию реальности. Наверно, и в этом случае я бы испытывал подавленность. Другое будущее, к которому отец подталкивал меня сейчас, по крайней мере, отличалось от медленного сползания в никуда.

 – Бен, – отрывисто произнес он, будто читал мои мысли, – сделай попытку. Порадуйся новой возможности.

 Он протянул мне конверт, полный денег, и велел пойти и купить одежду.

 – Выбери все, что тебе нужно. Мы поедем в Хупуэстерн отсюда.

 – Но мое барахло... – начал я.

 – Твое барахло, как ты его называешь, миссис Уэллс упаковала в коробку. – У миссис Уэллс я снимал комнату в доме, стоявшем на дороге в конюшню Дэрриджа. – Я заплатил ей до конца месяца, – продолжал отец. – Она очень довольна. И, наверно, тебе приятно будет узнать, что она восхищалась, какой ты тихий и симпатичный парень и какое это удовольствие жить с тобой в одном доме. – Он улыбнулся. – Я договорился, чтобы твои вещи прислали сюда. И скоро, видимо завтра, ты их получишь.

 Еще один удар, подумал я. Меня будто накрыло волной прилива. Не первый раз отец выдергивал меня из привычного легкого образа жизни и ставил на незаконную дорогу. Сестра покойной матери, тетя Сьюзен и ее муж Гарри, которые очень неохотно согласились меня воспитывать, в таких случаях чувствовали себя оскорбленными, о чем тетя Сьюзен часто и с горечью говорила. Например, отец вырвал меня из средней школы, которая была "вполне хороша" для ее четырех сыновей. А он настоял, чтобы я брал уроки дикции и дополнительно занимался по математике, которая мне давалась лучше других предметов. После этого я провел пять лет в самой дорогой школе интенсивного обучения, в Молверн-колледже.

 Мои братья-кузены и завидовали, и донимали меня насмешками. Они считали, что таким образом превратился из любимого последнего добавления большой семье в "единственного ребенка", каким был на самом деле.

 Отец с момента моего добровольного приезда в Брайтон полагал само собой разумеющимся, что в последние три недели его законного попечительства я буду поступать так, как он скажет. Оглядываясь назад, я думаю, что многие семнадцатилетние парни, наверно, жаловались бы и бунтовали. Я могу возразить только одно: им не приходилось иметь дело с доверием и подтвержденным практикой благом отцовской тирании.