– До Эксетера я хотел бы, чтобы ты поработал на меня, – продолжал он. – Я хотел бы, чтобы ты поехал со мной в Хупуэстерн и помог мне стать членом парламента.

 Я уставился на него, продолжая медленно жевать, но уже не чувствуя вкуса.

 – Но, – возразил я, проглотив, – я ничего не понимаю в политике.

 – Тебе и не надо понимать. Мне не нужно, чтобы ты произносил речи или делал политические заявления. Я хочу, чтобы ты был рядом со мной, был частью моего образа, или, как говорят, имиджа.

 – Не... я имею в виду, – заикаясь, забормотал я, – что не понимаю, что я могу сделать.

 – Ешь яблоко, – спокойно проговорил он, – а я объясню.

 Он сел в кресло и неторопливо скрестил ноги, словно повторяя отрепетированный эпизод. И я подумал, что, наверно, он и правда не раз повторял в уме предстоящий разговор.

 – Избирательный комитет, выдвинувший меня своим кандидатом, – начал он, – откровенно признает, что предпочел бы видеть меня женатым. Так мне и сказали. Мое холостяцкое положение в их глазах, как они говорят, выглядит изъяном. Хотя я и сообщил им, что был женат, что моя жена умерла и что у меня есть сын. Это их успокоило, но не до конца. И я прошу, чтобы ты выступал в некотором смысле как замена жены. Появлялся со мной на публике. И мило вел себя с людьми.

 – Целовал малышей? – рассеянно проговорил я.

 – Целовать детей буду я. – Мой вопрос его насмешил. – А ты можешь беседовать со старыми леди и болтать о футболе, скачках и крикете с мужчинами.

 Я вспомнил дикое возбуждение на скачках, когда сливаешься с лошадью.

 Вспомнил опьянение, какое испытываешь, рискуя сломать себе шею. Ведь судьбе и случаю противопоставляешь такой минимум мастерства, как у меня. И, чтобы завершить стремительную скачку не самым последним, гонишь лошадь изо всех сил. И твой победный крик так далек от болтовни с малышами.

 Я жаждал простой жизни, безрассудной бешеной скорости, которую дарили лошади, которую дарили лыжи. И я начинал понимать, как в конце концов понимал каждый, что все радости держат тебя на коротком поводке.

 – Как он мог подумать, что я стану возиться с наркотиками, когда работа со скаковой лошадью – высший кайф? – проговорил я.

 – Если бы Вивиан сказал, что берет тебя назад, ты бы пошел? – спросил отец.

 – Нет. – Ответ выскочил инстинктивно, без обдумывания.

 Нельзя второй раз войти в ту же реку. А в те несколько часов среды августа я прошел долгий путь по дороге реальности. И с горечью признал мрачную истину, что никогда мне не быть жокеем своей мечты. Никогда мне не победить в Большом национальном. Но вместо этого чмокать малышей? Боже мой!

 – Выборы пройдут раньше, чем начнется семестр в Эксетере. Впереди больше трех недель. К тому времени тебе уже будет восемнадцать...

 – ...и я напишу в Эксетер и сообщу, что отказываюсь от места, которое они мне предлагают, – сказал я без радости и сожаления. – Даже если ты прикажешь мне ехать в Эксетер, я не могу.

 – Я заранее аннулировал твое решение, – ровным тоном сообщил он. Я предполагал, что ты можешь так поступить. Знаешь, я наблюдал за тобой, когда ты был подростком, хотя мы никогда не были особенно близки. Я связался с Эксетером и отменил твой возможный отказ. Теперь они ждут, когда ты зарегистрируешься. Для тебя приготовлена комната в университетском городке.

 Пока не взбунтуешься и не убежишь, ты будешь продвигаться вперед к своему диплому.