— Я бы постыдилась так жить, — сказала она. — Настоящий свинарник. Впрочем, моему только дай в грязной луже поваляться.

И плотничиха ушла.

Дженис, Уэнди и Ким сели вокруг стола на кухне. Киму ужасно хотелось сделать кое-какие записи, но он сдерживал себя.

— Нельзя так больше, мам, — заметила Уэнди. — Лучше бы ты к отцу вернулась.

— Ты что, правда этого хочешь? — спрашивает Дженис. Правый глаз у нее заплыл. Руки дрожат, как дрожал совсем недавно стоящий польский пенис. Дженис заметила, что и супруга его дрожала и что из носа у нее текло, будто ее страстям не хватало выхода и они капали из ноздрей через равные промежутки времени. Да, чем меньше Дженис будет общаться с плотником и его родней, тем лучше. А жаль. Все казалось так просто — затаскивай к себе партнеров для совокупления, а потом выпроваживай их, когда взбредет в голову. И все они были мельче Дженис, так же как она была мельче Виктора.

— Со мной теперь все в порядке, — горделиво и просто сказала Уэнди. — Теперь я встретила Кима. Я смогу жить хоть с отцом, хоть без него, если ты понимаешь, что я имею в виду. Ким, кстати, собирается остаться у нас. У него есть место в гостинице Южного Кенсингтона, но там ему не слишком нравится. Он говорит, там смердит тушеной капустой. Здесь, правда, тоже запашок, но мы все уберем и вымоем, ведь так, мама?

— Ты можешь мыть и убирать что угодно, — отозвалась мать. — Я в этом не принимаю участия. Но что скажет отец, если твой парень останется у нас?

— Ничего, что я мог бы использовать в качестве материала для своей диссертации, — заметил Ким, применяя вычурную фразу, но таков был стиль его мышления.

— Вряд ли отец вообще что-нибудь скажет, — сказала Уэнди, потянувшись рукой к ширинке Кима так естественно, как если бы потянулась погладить котенка.

Пусть Виктор сам разбирается, решила Дженис, принимая транквилизатор перед тем, как лечь спать. Дверца гардероба не распахивается, хотя Стэн-поляк так и не успел приладить ее. Все женские входы и выходы Дженис зудят и стонут после столь обильного использования, глаз болит, от большого пальца до запястья протянулась кровавая царапина, но хуже всего голова. Там все гудит и вертится от страшных оскорблений; щедро излитых плотничихой. А вот боли, пронизывающей, мучительной боли нет. Напротив, внутренние раны затянулись и зажили. И даже без транквилизатора Дженис отлично выспалась бы.

Так же безмятежно после ухода Хэмиша спит Эльза, но вскоре ее будит шум под дверью. Стучит, дергает ручку и оглашает коридор своим громовым голосом Элис.

Эльза вскакивает на постели. Ее бьет дрожь. В комнате холодно. Погода резко изменилась этой ночью. Окно закрыто, но ветер нашел щелочку и наполняет комнату студеным дыханием. Ночь уже стекает с неба, оставляя после себя бледно-серую, с легкими переливами пелену, и кажется, будто ветер в темноте успел до блеска надраить небосвод.

— Пусти меня. Это я, Элис. Нам надо поговорить.

— Не могу, — отвечает Эльза. — Меня заперли. Наверное, по ошибке.

— Ничего себе ошибка! — рокочет Элис. — Твой Виктор с Джеммой, вот они и скрываются от тебя.

Элис идет через весь дом, через кухню, через хозяйственный двор и залезает к Эльзе в окно по той самой библиотечной стремянке. Элис приходится хвататься то за карнизы, то за витиеватые украшения на стенах, и все равно ветхие перекладины лесенки подламываются под ее весом.

Эльза зажмуривается, представляя, в какую ярость и отчаяние придет Виктор, и высовывается наружу, чтобы помочь Элис. Разумеется, она не может избежать дилеммы, что предпочесть: броситься сейчас вниз головой, чтобы разом покончить со всем, или жить дальше с болью о Викторе и Джемме?

Но когда Элис, оступившись, судорожно вцепляется Эльзе в волосы, отчего та вскрикивает и чуть не вываливается из окна, становится ясно: Эльза хочет жить, жить и жить, хочет настолько, что с удивительной легкостью подхватывает тяжеленное тело Элис и втаскивает ее в комнату.