Чудной пожилой юноша с седыми тусклыми волосами и красными от контактных линз зрачками распахнул концы шали, в которую завернулась Джемма, глянул на «содержимое», рассмеялся, снова завязал на ней шаль и предложил затянуться травкой.

«Дерзай, — услышала Джемма голос матери, — ну, смелей. Присоединяйся! Или ты хочешь предать меня? Всю жизнь оставаться машинисткой? Я оставила тебе в наследство все, что могла — внешность, женское честолюбие, роскошное тело, которое может служить оружием. Я не успела воспользоваться этим по-настоящему. А ты сумеешь, Джемма. Ну, вперед!»

«Джемма — зашипела совсем рядом старая Мэй. — Не смей! Вспомни, чему я учила тебя: целомудрие, смирение, самоотречение и покорность воле Божьей!»

Джемма перебирала искусственное ожерелье, которое в зеркале у Мэрион казалось вполне подходящим, а здесь стало просто жалким, и молчала. Джемма колебалась.

Престарелый юноша удивленно поднял брови, точнее тонкие нарисованные загогулины, которыми он заменил сбритые брови.

Мистер Фокс покинул вечеринку в компании двух богатых наследниц и светского фотографа.

Джемма чуть не взвыла.

Молодой человек заскучал и исчез.

Джемма возвращалась домой на метро. Да, она возвращалась восвояси, к бабке Мэй. Мать скребла мертвыми руками по стеклу, но тщетно. Всю ночь Джемме пришлось дрожать под французским пуховым одеялом. Этот последний континентальный привет в тонком полосатом пододеяльнике заменил столь привычные шерстяные одеяла. Как известно, пуховым одеялом укрываются все, кто идет в ногу со временем. Они, правда, еще и центральное отопление у себя в домах проводят. Родители Мэрион явно отстали от первого эшелона и ограничились сменой одеял.

Они, кстати, не спали, дожидаясь возвращения Джеммы. Им не терпелось услышать рассказ о жизни богемы. Но Джемма и вздохнуть спокойно не могла, не то что светскими новостями делиться.

Мэрион, которую никуда не приглашали, давно уже выпила снотворное и завалилась спать.

— Такая зануда и недотрога наша дочь, — замечает мама Мэрион. — Неудивительно, что у нее нет никакой личной жизни.

— Она выйдет замуж за похоронных дел мастера и опозорит нас, — вздыхает папа Мэрион.

Когда, наконец, Джемма оказалась в остывшей постели, когда съежилась под слоем пуха, пришли слезы. Она плакала от боли и унижения так, что завозилась во сне Мэрион и тоже поплакала, будто за компанию.

Мистер Фокс дней десять блистал своим отсутствием. Соответственно, не возникало разговоров о поездке в Танжер. А груди Джеммы продолжали ждать. Они лезли вперед, вверх, в стороны, стремясь натолкнуться на чьи-нибудь пальцы. Джемма могла поклясться, что грудь ее увеличилась в объеме сантиметров на пять и даже начала жить своей, отдельной жизнью. Грудь бездумно стремилась отдаться всему человечеству, невзирая на возражения хозяйки, которая отчаянно боролась с беспределом, заматывая свои прелести эластичными повязками, которые старая бабушка Мэрион наворачивала на коленки, и надевая на работу подвенечное платье тетки Мэрион, которая выходила замуж аж в 1928 году.

Мистер Ферст, злодей-сестроубийца, впервые увидев Джемму в таком виде, поднял брови и презрительно ухмыльнулся, после чего плотно закрылся у себя в комнате. Дела фирмы шли вяло. Кроме чистки птичьих клеток работы никакой не было.

В субботу Джемма получила свое недельное жалованье. Мисс Хилари была немного смущена. Наверное, ее тяготило, что она половину заработанного Джеммой берет в качестве комиссионных.

— Вам, юным девицам, хорошо, — как бы в оправдание сказала она. — У вас вся жизнь впереди. А у меня все в прошлом.

В воскресенье семейство Мэрион пригласило Джемму в ботанический сад.