– Ну и как я выгляжу?

– Похожа на шлюшку.

Джейн вскинула ногу и носком ботинка коснулась зада Люси, обтянутого черной кожаной мини-юбкой.

– Эй, детка, наконец-то мы соприкоснулись! Давай еще.

– О'кей, Люси. Пепперони и Гааген-датц?

– Да, и попьянствуем всласть! У меня такое чувство, что сегодня вечером я перейду в атаку, солнышко. И мы насмотримся самых грязных киношек. Серьезно, самых омерзительных. Может, быть, душераздирающих – вроде «Мегеры» или «Я плюю на твою могилу». Ты еще не пробовала мой ромовый пунш, правда? Детка, сегодня вечером у нас будет праздник.

Джейн рассмеялась ее воодушевлению. Еще один безумный вечер.

И это будет безумный вечер.

Сумасшедший вечер.

Сумасшедший, печальный вечер в Лос-Анджелесе.

Ивэн Кестлер тяжело опустился на забрызганное краской кресло и попытался привести в порядок свои хаотичные чувства. Картины были повсюду. Они висели на белых оштукатуренных стенах, лежали на белом кафельном полу, грудами были свалены в углах. Свет падал на них отовсюду, заставляя краски петь, переливаться на грубой поверхности холста. От холста к глазу, от глаза к мысли, от мысли к сути. Связь была прямой, элементарной в своей величественной простоте, поразительной в своей пылкой правдивости. Невозможно было привести эти картины ни к каким категориям. Внезапно умные мысли покинули Ивэна Кестлера. Обычно он умел найти лазейку – его язык выталкивал слоги, по капле проливал эрудицию, процеживал длинные слова, которые могли понять только знатоки. Постконцептуалист, нео-то, ретро-это, влияние как-его-там, стиль вам-понятно-кого, но сейчас все это было неуместным. Просто таких картин еще никто никогда не рисовал. Это было единственное видение своеобразного, захватывающего дух гения. Еще никогда за всю свою жизнь Ивэн Кестлер не приближался к такому чуду. Слезы восторга и умиления катились по его загорелому лицу.

– Конечно же, не так плохо, Ивэн.

Джули Беннет смотрела на него с интересом и удивлением. Слезы! Боже, это было уж чересчур. Он был уничтожен Билли Бингэмом, но что это значило в сравнении с тем, что «художник» был низложен со всей своей бесчисленной пятилетней писаниной?

– Ах как глупо. Ну как же глупо, – бормотал Ивэн, пытаясь обрести самообладание.

Он не верил своим глазам. Мастерская Билли была до краев переполнена шедеврами. Он подошел к составленным в ряд холстам, но не мог заставить себя коснуться их.

– Немного не похожа на мою коллекцию, а, Ивэн? – Джули была явно горда собой.

– Боже мой! Ах, Боже ты мой, да, – ответил Ивэн, и улыбка пробилась сквозь слезы счастья на его лице. – Как не похоже, как невероятно, как пленительно не похоже. – И это было правдой. Коллекция Беннет была хорошей. Пожалуй, можно было бы признать, что очень хорошей. Но собрал ее деловой человек в паре с деловой женщиной. Вместе они все очень умно подобрали, модные, подлинные работы, но ни единая искра не зажигала все целое, ни одна мысль не одушевляла коллекцию, и потому она была скучной, несмотря на вспыхивающую в нескольких работах искру Божию и на общие претензии. А здесь, напротив, все было настоящее. Это было то, что увидено глубоким, хотя и диким взглядом. Чрезвычайно величественно. Совершенно гениально. Рождено в муках, искуплено жертвоприношением.

– Теперь ты начинаешь понимать, в чем дело с Билли Бингэмом, да Ивэн?

Он знал, что она насмехается над ним. Она водила его за нос, изводила его, и это было всего чудеснее. Потому что она так ничего и не поняла; она стояла посреди олицетворенной красоты и не видела этого. Ему хотелось и плакать и смеяться. Но даже в самый торжественный момент жизни его коварный ум не поддался нахлынувшим чувствам.