– Доктора, полагаю, чувствуют себя на месте там, где имеется патология.

Он понимал, что она подразумевала совершенно другое, но ему хотелось смутить ее так же, как она смущала его.

– Но Лос-Анджелес – даже, здесь в Долине, – это…

Она старалась подыскать подходящее определение, но не нашла его. Загорелая ее рука словно выразила это в красноречивом жесте: бег трусцой, загорание, питание, секс и бытие.

Приложив банку с пивом к губам, он улыбнулся ей, глаза благодарили за попытку сделать комплимент, который он никогда не смог бы принять.

– Ты останешься здесь?

Это была странная смесь вопроса и просьбы.

Джейн опустилась рядом с ним на колени; ее груди – блестящие, сияющие сферы – находились в нескольких дюймах от него, на темно-розовых сосках блестели капельки пота. Роберт Фоли тяжело сглотнул. До настоящего момента он верил, что ничто не может превзойти красоту святости.

– Мне бы хотелось, Роберт. Еще немного, во всяком случае, – она пристально посмотрела на него. – Но мне нужно найти работу.

– Хорошо, это же Голливуд. Ты всегда можешь сниматься.

Они рассмеялись этой шутке. И тут же замолкли. В воздухе явно витало нечто, что не позволяло шутить над глубинной сутью Лос-Анджелеса.

Джейн продолжила почти серьезно:

– Нужно учиться, я думаю, нужна хорошая актерская школа.

– И агент. В этом городе даже у священников есть агенты… и, кроме того, нужна стальная амбиция, непробиваемая шкура и…

– Хватит. Хватит!

В деланном испуге Джейн всплеснула руками, подняв груди к желтовато-туманному небу.

Роберт Фоли посмотрел на нее, покрытую капельками пота и прекрасную. Так или иначе, она явно чувствовала себя в Калифорнии как дома. Такая женщина, как Джейн Каммин, могла иметь все, чем располагала Калифорния.

– Думаю, я мог бы познакомить тебя с Питом Ривкиным.

Сказать, что Пит Ривкин входил в список, было бы серьезной оплошностью в городе, не прощавшем подобных ошибок. Для Пита Ривкина горел зеленый свет, он был мощной машиной, производившей деньги, и в этом качестве обладал непререкаемой властью в городе, который не поклонялся практически ничему иному. Однако этот человек, пересекавший сейчас бассейн в Коулд-Вотер-Каньоне, лелеял мечту. Подобная мечта показалась бы странной любому, кто не понимает Голливуда и его забот, она могла бы вызвать несварение желудка даже у таких закаленных типов, которые причисляют себя к кадровому составу разведки. Пит Ривкин мечтал создать сериал, не знавший себе подобных.

Он полным ходом шел к реализации своего замысла. Основная идея была успешно представлена телекомпании Эй-би-эс, и теперь ее боссы приплясывали от нетерпения, как юные шалопаи в общественном душе. О «Ночах в Беверли-Хиллз» заговорили, пронесся слух по улицам, и, что гораздо важнее, о них упоминали на страницах таких «деловых» изданий, как «Вариети» и «Репортер Голливуда»; намекалось, что сериал будет больше, чем просто громадный, и более всеобъемлющий, чем обширный.

Пит Ривкин выполнил крутой поворот, как выдра, решившая изменить традиционный маршрут. Рассекая воду, он направлял все усилия в точно выбранное место, казалось, он ощущал натяжение и напряжение в усталых мускулах. Все шло в соответствии с данным им словом, «Ночи в Беверли-Хиллз» обещали стать великолепным творением: относительно замысла у него не было ни вопросов, ни сомнений.

Ривкин был необыкновенной личностью в Голливуде, оригиналом в городе искусственных, трафаретных людей: асексуальных, аскетических, непривлекательных для тех, кому нравились темные и опасно выглядевшие личности, со взглядом, как наждачная бумага, и острым, как стилет, языком.