Пробуждение было горьким и печальным, но он взял себя в руки и принял новые обязательства служения делу, которое никогда не подведет его. Он пытался полностью забыть свою прошлую жизнь, поступил в медицинскую школу и погрузился в служение человечеству. Он преуспел на своем поприще и отдал себя бедным, нуждающимся и больным в отчаянной надежде покончить со своим прошлым. В какой-то степени это удалось, но, стараясь изо всех сил, он не мог забыть объект своей любви, которому принадлежал, который доставлял ему наслаждение, чье постоянное присутствие нависало над ним теперь, в этот момент и в каждую минуту его существования.

Способна ли Джейн противостоять такой силе? Способен ли он? Способны ли они вместе?

В ее объятиях он думал, что да. Он целовал ее, и его рассудок отключался, душа буквально взрывалась ощущением радости, но даже тогда он поворачивал назад от заветного берега. Теперь и каждую минуту после того он сожалел об этом.

Его предсказание сбылось с болезненной точностью. Волшебная палочка Ривкина превратила его Золушку в недосягаемую принцессу, и отныне он не был единственным мужчиной, которой желал ее. Согласно последней переписи населения в Америке проживало до ста двадцати пяти миллионов мужчин, и подавляющее большинство разделяло его желание. Он улыбнулся при этой мысли. Она ускользнула от него, подобно драгоценности из руки нищего, и устремилась в мир безумного материализма, в котором он едва мог дышать. Они продолжали встречаться, но встречи носили торопливый характер. Несколько минут вдвоем, вырванных из расписания, настолько уплотненного, что казалось, оно грозило взорваться, осыпав удивленный мир деловыми встречами и фотопробами, косметическими сеансами и появлениями на публике, различными приемами и деловыми совещаниями.

По воскресеньям она была свободной, но по воскресеньям, как сегодня, был занят он, принимая людей, которые не могли позволить себе в рабочее время нанести визит к врачу. Поэтому сейчас, в эту самую минуту, она, наверное, возлежит одна на вершине мира, обожающего ее, и, возможно, просто думает о нем.

Роберт Фоли, вздохнув, пожаловался белым стенам своего кабинета. Сколько еще времени будет она помнить о нем?

Скоро прозвучит звонок от многоуважаемого Уоррена, и тогда все увенчанные славой парни начнут толпиться вокруг: бледно-белого цвета поп-звезды с их напыщенным видом и вымученным хладнокровием; звезды русского балета с лукавыми искристыми глазами и выкованными из железа телами, состоящими лишь из члена и поздравлений; писатели – лауреаты премии Политцера с лицами, похожими на поношенные плащи, и самомнением размером с суммарный внешний долг стран Латинской Америки; политики типа Джерри Брауна и Джона Терни с их шармом, подобным лезвию бритвы, и ароматом закулисной власти. Там будут главы студий – любители подделывать чеки, стоящие на полусогнутых древние старики-толстосумы, идолы детей и юношей, – и все они будут обнюхивать ее, как псы течную суку.

И где тогда окажется врач из Долины с его несчастной клиникой в Ваттсе?

Роберт Фоли поднялся со своего места. Включив переговорное устройство, он спросил:

– Сестра, много еще пациентов?

– Около пятнадцати.

– Есть среди них тяжело больные?

– Особо тяжелых нет.

– Боюсь, им придется назначить другое время. У меня срочное дело. Сможете разыскать меня с помощью экстренного вызова. О'кей.

– О'кей, доктор Фоли.

То была правда. Дело, не терпящее отлагательства. Он и Джейн.

20

Джейн подняла руку к белесо-голубому небу и попыталась вспомнить, когда в последний раз она чувствовала себя такой счастливой.