Мотоцикл безжалостно несся вперед, оставляя позади широкое пространство пустыни, пролетая над ее скалистыми выступами; мимо табунов лошадей и стад коров, которые карабкались по отвесным лужайкам к лежащим вдоль дороги пастбищам, пробирались между бочкообразных, колючих и щетинистых кактусов. Краски уже сменились, но не только из-за высоты – они взлетели на четыре тысячи футов над уровнем пустыни, и воздух там был прохладным и свежим. Солнце обессилело. Покачиваясь, как громадный ярко-рыжий шар на серо-голубых пиках горы Джасинто, оно готово было отдаться во власть ночи. Сейчас его теплое свечение было мягким, купающим долину в нежном свете, окрашивающим холмы на востоке в пастельные тона – розовые и сиреневые, кидающим на них сполохи горячего пурпура, а на западе грозные горы сумрачно теснились серыми и шоколадно-коричневыми громадами.

– Скоро стемнеет. Давай остановимся и посмотрим, как садится солнце, – голос Билли с трудом перекрыл вопли и завывание ветра.

Вместо ответа Джейн крепче обхватила его за пояс, вдавливая напрягшиеся соски ему в спину. На горы сползает ночь, а она здесь одна, с юношей, который продает свое тело, чтобы купить право на мечту. Одна, наедине с его телом, которое принадлежит ее сестре. Джейн поежилась от этой недозволенной мысли и от воспоминаний о бронзовом загаре этого тела и о щекочущем ей ноздри потрясающем запахе. Они были здесь одни, на этой сумеречной пыльной дороге.

Скрежет и сотрясение сменили плавный полет; мотоцикл затормозил, остановился, и мотор заглох. Внезапная тишина обступила их; в ней отчетливее стали мысли и яснее намерения. Секунду они стояли неподвижно – застывшая статуя, два тела, в осторожных объятиях сжимающие друг друга, хотя осторожность была уже излишней. Они лишь продлевали миг не высказанного пока признания, потому что тогда истинный повод для их близости выступил бы на поверхность.

Билли оглянулся через плечо на Джейн, а она слегка отпрянула от него и смотрела прямо ему в глаза, наблюдая, как он подыскивает нужные слова. Она понимающе улыбнулась ему в ответ, подбадривая и вдохновляя.

«Говори же, художник, – означала ее улыбка. – Скажи мне, что ты хочешь меня не меньше, чем признания, успеха и увенчанного славой будущего. Я хочу услышать, как ты признаешься мне в этом. Ну же, обратись ко мне языком, а не только кистью и своими красноречивыми руками».

Билли боролся с нахлынувшими чувствами, и тени прыгали у него за спиной. Солнце отчаянно пыталось противостоять всепожирающей победительнице-ночи. Позади него разъяренное огненное светило, красно-оранжевое в синеве вечерних небес, застыло на верхушке горы, посылая последние лучи привета, отражающиеся в хромированной стали мотоцикла, и вырисовывая прекрасный профиль юноши на фоне чернеющей пустыни. Потом солнце внезапно опустилось, исчезло за Джасинто, и мир погрузился в непроглядную темень, в которой вспыхивали лишь далекие отважные звезды.

Вдохновленный темнотой, Билли наконец решился.

– Я хочу тебя, Джейн, – просто сказал он.

Джейн почувствовала, как воздух вырывается из ее раскрытых губ, легкие сжались, а сердце отчаянно забилось. Даже если она ступит на эту необитаемую землю любовной схватки, все равно ее мысли вступят в противоречие с чувствами. Это же любовник ее сестры. Джули, которая и без того много страдала, снова будет предана. И кем? Своей плотью и кровью. Еще раз.

Но жаркий огонь юности разгорался в теле, он отметал сомнения, игнорировал предупреждения. Это был ее личный счет, и нечего впутывать сюда Джули. Какие тут могли быть обязательства? И какое, в конце концов, Джули имела право на Билли, какие у нее были преимущества? Использовать его бедность, его стремления и молодость было бесстыдно, непристойно, преступно.