|
Катя глядела ему вслед. Не оборачиваясь, он проговорил: - Мне больно... Мне больно... Тогда она кинулась к нему, схватила его за плечи, повернула к себе его лицо: - Врешь... Ведь врешь... Ведь ты и сейчас врешь... Но он замотал головой и ушел. Екатерина Дмитриевна присела у стола: - Вот, Дашенька, - сцена из третьего акта, с выстрелом. Я уеду от него. - Катюша... Господь с тобой. - Уйду, не хочу так жить. Через пять лет стану старая, будет уже поздно. Не могу больше жить так... Гадость, гадость! Она закрыла лицо руками, опустила его в локти на стол. Даша, присев рядом, быстро и осторожно целовала ее в плечо. Екатерина Дмитриевна подняла голову: - Ты думаешь - мне его не жалко? Мне всегда его жалко. Но ты вот подумай, - пойду сейчас к нему, и будет у нас длиннейший разговор, насквозь фальшивый... Точно бес какой-то всегда между нами кривит, фальшивит. Все равно как играть на расстроенном рояле, так и с Николаем Ивановичем разговаривать... Нет, я уеду... Ах, Дашенька, если бы ты знала, какая у меня тоска! К концу вечера Екатерина Дмитриевна все же пошла в кабинет. Разговор с мужем был долгий, говорили оба тихо и горестно, старались быть честными, не щадили друг друга, и все же у обоих осталось такое чувство, что ничего этим разговором не достигнуто, и не понято, и не спаяно. Николай Иванович, оставшись один, до рассвета сидел у стола и вздыхал. За эти часы, как впоследствии узнала Катя, он продумал и пересмотрел всю свою жизнь. Результатом было огромное письмо жене, которое кончалось так: "Да, Катя, мы все в нравственном тупике. За последние пять лет у меня не было ни одного сильного чувства, ни одного крупного движения. Даже любовь к тебе и женитьба прошли точно впопыхах. Существование - мелкое, полуистерическое; под непрерывным наркозом. Выходов два - или покончить с собой, или разорвать эту лежащую на моих мыслях, на чувствах, на моем сознании душевную пелену. Ни того, ни другого сделать я не в состоянии..." Семейное несчастье произошло так внезапно и домашний мир развалился до того легко и окончательно, что Даша была оглушена, и думать о себе ей и в голову не приходило; какие уже там девичьи настроения, - чепуха, страшная коза на стене, вроде той, что давным-давно нянька показывала им с Катей. Несколько раз на дню Даша подходила к Катиной двери и скреблась пальцем. Катя отвечала: - Дашенька, если можешь, оставь меня одну, пожалуйста. Николай Иванович в эти дни должен был выступать в суде. Он уезжал рано, завтракал и обедал в ресторане, возвращался ночью. Его речь в защиту жены акцизного чиновника Ладникова, Зои Ивановны, зарезавшей ночью, в постели, на Гороховой улице, своего любовника, сына петербургского домовладельца, студента Шлиппе, потрясла судей и весь зал. Дамы рыдали. Обвиняемая, Зоя Ивановна, билась головой о спинку скамейки и была оправдана. Николай Иванович, бледный, с провалившимися глазами, был окружен при выходе из суда толпой женщин, которые бросали цветы, взвизгивали и целовали ему руки. |
