|
Пафос Бакунина есть прообраз той могучей силы, с какою выступят на борьбу новые классы. Материализация идей - вот задача наступающего века. Не извлечение их из-под груды фактов, подчиненных слепой инерции жизни, не увод их в идеальный мир, а процесс обратный; завоевание физического мира миром идей. Реальность - груда горючего, идеи - искры. Эти два мира, разъединенные и враждебные, должны слиться в пламени мирового переворота..." Нет, подумай, Катюша... Ведь это черным по белому - да здравствует революция. Молодец, Акундин! Действительно, живем, - ни больших идей, ни больших чувств. Правительством руководит только одно - безумный страх за будущее. Интеллигенция обжирается и опивается. Ведь мы только болтаем, болтаем, Катюша, и - по уши в болоте. Народ - заживо разлагается. Вся Россия погрязла в сифилисе и водке. Россия сгнила, дунь на нее - рассыплется в прах. Так жить нельзя... Нам нужно какое-то самосожжение, очищение в огне... Николай Иванович говорил возбужденным и бархатным голосом, глаза его стали круглыми, нож полосовал воздух. Екатерина Дмитриевна стояла около, держась за спинку кресла. Когда он выговорился и опять принялся разрезать журнал, - она подошла и положила ему руку на волосы: - Коленька, тебе будет очень больно то, что я скажу. Я хотела скрыть, но вышло так, что нужно сказать... Николай Иванович освободил голову от ее руки и внимательно вгляделся: - Да, я слушаю, Катя. - Помнишь, мы как-то с тобой повздорили, и я тебе сказала со зла, чтобы ты не был очень спокоен на мой счет... А потом отрицала это... - Да, помню. - Он положил книгу и совсем повернулся в кресле. Глаза его, встретясь с простым и спокойным взором Кати, забегали от испуга. - Так вот... Я тебе тогда солгала... Я была тебе неверна... Он жалобно сморщился, стараясь улыбнуться. У него пересохло во рту. Когда молчать уже дольше было нельзя, он проговорил глухо: - Ты хорошо сделала, что сказала... Спасибо, Катя... Тогда она взяла его руку, прикоснулась к ней губами и прижала к груди. Но рука выскользнула, и она ее не удерживала. Потом Екатерина Дмитриевна тихо опустилась на ковер и положила голову на кожаный выступ кресла: - Больше тебе не нужно ничего говорить?. - Нет. Уйди, Катя. Она поднялась и вышла. В дверях столовой на нее неожиданно налетела Даша, схватила, стиснула и зашептала, целуя в волосы, в шею, в уши: - Прости, прости!.. Ты, дивная, ты изумительная!.. Я все слышала... Простишь ты меня, простишь ты меня, Катя?.. Катя?.. Екатерина Дмитриевна осторожно высвободилась, подошла к столу, поправила морщину на скатерти и сказала: - Я исполнила твое приказание, Даша. - Катя, простишь ты меня когда-нибудь? - Ты была права, Даша. Так лучше, как вышло. - Ничего я не была права! Я от злости... Я от злости... А теперь вижу, что тебя никто не смеет осуждать. Пускай мы все страдаем, пускай нам будет больно, но ты - права, я это чувствую, ты права во всем. |
