|
Бессонов подошел к столу и повернул выключатель. Между книг и рукописей засветился синий абажур, наполнивший всю комнату спокойным полусветом. - Чем могу быть полезен? - спросил Алексей Алексеевич; показав вошедшей на стул, сам спокойно опустился в рабочее кресло и положил руки на подлокотники. Лицо его было прозрачно-бледное, с синевой под веками. Он не спеша поднял глаза на гостью и вздрогнул, пальцы его затрепетали. - Дарья Дмитриевна, - проговорил он тихо. - Я вас не узнал в первую минуту. Даша села на стул решительно, так же, как и вошла, сложила на коленях руки в лайковых перчатках и насупилась. - Дарья Дмитриевна, я счастлив, что вы посетили меня. Это большой, большой подарок. Не слушая его, Даша сказала: - Вы, пожалуйста, не подумайте, что я ваша поклонница. Некоторые ваши стихи мне нравятся, другие не нравятся, - не понимаю их, просто не люблю. Я пришла вовсе не затем, чтобы разговаривать о стихах... Я пришла потому, что вы меня измучили. Она низко нагнула голову, и Бессонов увидел, что у нее покраснели шея и руки между перчатками и рукавами черного платья. Он молчал, не шевелился. - Вам до меня, конечно, нет никакого дела. И я бы тоже очень хотела, чтобы мне было все равно. Но вот, видите, приходится испытывать очень неприятные минуты. Она быстро подняла голову и строгими, ясными глазами взглянула ему в глаза. Бессонов медленно опустил ресницы. - Вы вошли в меня, как болезнь. Я постоянно ловлю себя на том, что думаю о вас. Это, наконец, выше моих сил. Лучше было прийти и прямо сказать. Сегодня - решилась. Вот, видите, объяснилась в любви... Губы ее дрогнули. Она поспешно отвернулась и стала смотреть на стену, где, освещенная снизу, усмехалась стиснутым ртом и закрытыми веками любимая в то время всеми поэтами маска Петра Первого. Наверху, в семействе английского пастора, четыре голоса фуги пели: "Умрем". "Нет, мы улетим". "В хрустальное небо". "В вечную, вечную радость". - Если вы станете уверять, что испытываете тоже ко мне какие-то чувства, я уйду сию минуту, - торопливо и горячо проговорила Даша. - Вы меня даже не можете уважать - это ясно. Так не поступают женщины. Но я ничего не хочу и не прошу от вас. Мне нужно было только сказать, что я вас люблю мучительно и очень сильно... Я разрушилась вся от этого чувства... У меня даже гордости не осталось... И она подумала: "Теперь встать, гордо кивнуть головой и выйти". Но продолжала сидеть, глядя на усмехающуюся маску. Ею овладела такая слабость, что - не поднять руки, и она почувствовала теперь все свое тело, его тяжесть и теплоту. "Отвечай же, отвечай", - думала она сквозь сон. Бессонов прикрыл ладонью лицо и стал говорить тихо, как беседуют в церкви - немного придушенно. - Всем моим духом я могу только благодарить вас за это чувство. Таких минут, такого благоухания, каким вы меня овеяли, не забывают никогда.. |
