— Давно завелась — с детства.

— Охотно поменялась бы с нею судьбою.

— Твой Кахарман богат. Рискнула бы бросить его?

— С любимым и в шалаше рай! — горько усмехнулась Фатима.

Во дворе гулко хлопнула калитка.

— Вернулись с намаза! — Она вскочила, поправила платье, волосы. — Не закрывай дверь на щеколду — приду ночью! — и бесшумно, словно мышь, выскользнула из горницы.

«В доме благодетеля! — терзал себя раскаянием Буранбай. — Он действительно меня любит, а я с его невесткой… Отблагодарил своего покровителя! Не-е-ет, уезжаю завтра же на кордон!»

6

Писем из Петербурга, от семьи все не было и не было. Князь Волконский хмурился, еще усерднее бил поклоны перед иконами, но каждодневно совершал свои обычные прогулки по городу в скромном сюртуке, в коричневой шляпе, в широких брюках, именуемых в ту пору панталонами, и бодро стучал тростью по булыжнику. Днем князь занимался с Ермолаевым, принимал посетителей.

И наконец-то, запыхавшись, вбежал по мраморной лестнице в его кабинет камердинер, сказал радостно:

— Курьер, ваше сиятельство! Из Питера курьер!

— Веди сюда! — не по годам резво вскочил с кресла князь.

— Да он в пыли…

— Веди-и-и!

Молодой офицер в смятом мундире, со смуглым и от загара, и от дорожной пыли лицом, в тусклых от грязи сапогах вошел в кабинет стеснительно, но старик наградил его такой сияющей улыбкой, что юноша приободрился.

— Честь имею доложить, ваше сиятельство…

— Ладно, ладно, письма давай, говори, что там… — бесцеремонно нарушил воинский этикет генерал-губернатор.

— Княгиня Александра Николаевна здорова. Здесь ее письмо. На словах приказала передать, что приехать не сможет, пока не дождется сына Николая Григорьевича…

— Жи-ив?! — ахнул князь и часто-часто заморгал намокшими от слез отцовского счастья ресницами. — Николай!.. Николенька жив, значит?!

— Жив, ваше сиятельство, был в плену у французов.

Старик тотчас взял себя в руки, стукнул по ручке кресла крепким кулаком.

— В плену-у-у?.. Да ты понимаешь, что сказал, — Волконский в плену! Николай Волконский сдался в плен Наполеону! Позор и ему и мне, старику.

— Ради бога, ваше сиятельство, вы не дослушали! Он был ранен! Тяжело ранен! Лежал без сознания на поле боя. Княгиня все вам изложила в письме. И мне рассказала…

— Ранен? И тяжело? Лежал без сознания? — недоверчиво спрашивал князь, постепенно успокаиваясь.

— Да-да! В битве под Аустерлицем был ранен в голову. Французы привезли его, бесчувственного, в лазарет. Наполеон приказал своим врачам лечить молодого князя, а затем встретился с ним, выразил восхищение его храбростью, сказал, что отпускает в Россию.

— Отпускает? Где же Николенька задержался?

— Наполеон потребовал, чтобы князь дал ему слово два года не воевать против французов. И князь отказался наотрез: «Присягу давал и царю, и России! Окрепну, в руку — саблю, и в бой!..»

— Ура-а-а! Браво! — вскричал князь, глаза его блеснули молодой удалью. — Узнаю кровь и нрав Волконских! Спасибо, голубчик, обрадовали старика! — Он обратился лицом к иконам в красном углу, перекрестился, пошептал благодарственную молитву. — Молодец Николенька! А каково здравие князя Петра Михайловича?

— Рана зажила. Награжден Георгиевским крестом.

— Рад, душевно рад за Петра.