— Вздор-вздор! На одну-то ночь! Веди.

Дом был шестистенный, бревенчатый, с голландками, полы из выскобленных косарем, мытых щелоком трехвершковых половиц. Князь умилился:

— Рай, истинный рай земной!

«И впрямь какой-то странный! Начальнички, пониже его чином и званием, выламываются, — подумал Буранбай. — А этот всем доволен. Может, и вправду, не все у него дома? Всякое про него болтают…»

Ординарцы, вестовые, повар разместились на хозяйской половине, а князя Буранбай провел в просторную горницу.

Волконский огляделся:

— Я лягу на кровати, а ты, голубчик, на диване.

— Ваше сиятельство, помилуйте, да у меня своя квартира в соседнем доме…

— Ложись здесь, не оставляй старика одного.

Вскоре повар и ординарец накрыли стол белокипенной скатертью, принесли тарелки, миски из княжеского сервиза.

Буранбай решил, что пора удалиться, но Волконский остановил:

— Садись, вместе поужинаем.

— Да мне бы проверить караулы!

— Вздор-вздор, без тебя обойдутся.

Принесли из кухни холодные и горячие закуски, жаркое.

Буранбай смущался, отвечал на вопросы князя односложно: «так точно», «слушаю», «никак нет». С хитрой улыбкой князь усердно подливал есаулу водки, и тот захмелел, оживился.

— В губернскую канцелярию пришла жалоба из Шестого кантона: угнали, дескать, киргизы у башкир свыше семисот лошадей. Слышал?

— Да когда ж такое случилось? Давно ли?

— Совсем недавно. Угнали табун мимо Красной крепости. Сам читал рапорт сотника Халевина. Требую, есаул, границу сторожить неусыпно!

— Слушаю, ваше сиятельство!

Набравшись смелости, Буранбай спросил, вернутся ли к зиме башкирские полки с западной границы. Князь вздохнул, лицо его потемнело.

— Нет, не вернутся. Опять Наполеон развязал войну.

— Когда же закончится это кровопролитие? — возмутился Буранбай.

— Думаю, что не скоро, — буркнул князь.

После ужина принесли бурно кипящий медный самовар. Через десять минут князь снял мундир, затем верхнюю рубашку, но пил стакан за стаканом коричневого цвета чай, раскраснелся.

— Фу, жара! Есаул, распорядитесь, голубчик, чтоб печку на ночь не топили.

— Не простудиться бы вам!

— Вздор-вздор!.. Суворов даже зимою спал под открытым небом. И нас, солдат, офицеров, приучал к стуже, ибо оная убивает всех болезненных микробов. — И князь собственноручно распахнул окно, с наслаждением вдохнул осеннюю прохладу. Вдруг лицо Волконского передернула судорога, он, закрыв глаза, крепко погладил ладонью висок. — До чего ж изнуряют меня мигрени!

Снова Буранбай решил, что ему пора удалиться, сделал шаг-другой к двери, но князь мигом открыл глаза и приказал:

— Обожди!

Есаул остановился.

— Начальник Девятого кантона Бурангул Куватов нахваливал твою игру на курае. Развесели старика, голубчик, сыграй что-нибудь ваше, народное.

— Курай дома оставил, в ауле. Могу спеть башкирскую песенку «Катанку», ваше сиятельство.

— «Катанка»?.. Гм, небось «Катенька»?

— Это по-вашему «Катенька», а по-нашему «Катанка». У песни интересная история, ваше сиятельство… В ауле на реке Туяляс жил паренек, учился прилежно, старательно, и его направили в училище землемеров. В русском городе он полюбил русскую девушку Катю. И она к нему отнеслась с нежностью. Свадьбу сыграли. Землемер в разных уездах и кантонах работал, но летом обязательно приезжал с Катей в родную деревню.