Рейчел уронила сандвич, чуть было не перевернув чашку.

– За вас? Никого другого нет?

Она весьма умело поставила его на место.

– В ближайшие несколько часов я не могу никого найти.

Рейчел густо покраснела и промокнула стол салфеткой.

– Прошу прощения, если я вас оскорбила, но мне казалось, что вы ярый противник брака. Почему вдруг на мне? Почему сейчас?

– Ситуация, в которую вы попали, заставила меня пересмотреть мои взгляды на женитьбу.

Она стиснула зубы.

– Давайте сохраним дружеские отношения.

Какого дьявола она артачится?

– Коллинз появится здесь в ближайшие часы.

– Нет! – Она с видимым усилием взяла себя в руки и перевела разговор в более разумное русло, продолжая тщательно следить за выражением своего лица: – Вы ничего не сказали мне о своих побуждениях.

Проклятие! Почему она заставляет его думать и говорить о вещах, которых ему хотелось бы избежать?

Он привел ей свои аргументы, хоть и не все. Она не вертихвостка, готовая поверить в надуманные сантименты.

– Я здесь, я ваш друг. У меня есть деньги и семейные связи, чтобы справиться с Коллинзом. Ваш муж был моим первым командиром, а Донован спас мне жизнь. Если у вас нет на примете кого-нибудь другого… – Он сделал паузу, но Рейчел промолчала. Ее лицо оставалось непроницаемым. – Я предлагаю себя вам в качестве наиболее подходящего кандидата, который имеется здесь и сейчас.

Рейчел перевела на него взгляд: она была явно изумлена. Ему отчаянно хотелось убедить ее – этот блестящий ум, соединенный со страстным сердцем, все то, что так долго могло сохранять жизнь Элиасу.

– Я клянусь сделать все, чтобы вы и наши дети были спокойны и счастливы. И еще – оберегать вашу матушку и сестру, где бы они ни находились.

Бог да поможет ему: он говорил это совершенно искренне!

Она протянула руку через столик и вложила свои пальцы в его руку. На ресницах у нее дрожала слезинка. Ее ногти на секунду впились ему в ладонь, и легкая боль вернула его к жизни.

– Спасибо вам… Лукас. Для меня будет честью стать вашей женой, и я молюсь, чтобы наш брак оказался удачным.

Он поднял ее левую руку и поцеловал тот палец, на который будет надето его кольцо, гоня прочь свои страхи.

Коллинз стремительно взбежал по ступеням в тамбур и ворвался в пульмановский вагон. Холлоуэй следовал за ним по пятам. Когда-то элегантный, салон теперь выглядел отвратительно: в ковер втоптали цветы и кофейную гущу, чашки и тарелки завалились на чайник, стоявший на буфете, отбитое донышко великолепного хрустального графина выглядывало из-под кресла. Он не обратил на все это никакого внимания, как и на наемную прислугу, которая отчаянно суетилась и металась с горячей водой и чистыми тряпицами под недоверчивыми взглядами его матросов.

– Где он? Где мой мальчик? – Альберт Коллинз не узнал собственного голоса.

Его люди отступили назад, освобождая проход к кушетке.

Мейтленд лежал, вытянувшись во всю длину, голова у него была обернута окровавленным полотенцем. Лица не видно было, он не шевелился. Он был залит кровью по самые плечи, руки тоже были в крови, словно он до последнего сражался с тем, кто на него напал. От него разило ромом.

Коллинз по-звериному взвыл. Боже правый, если Мейтленд умрет, его миру придет конец. Мейтленд был для него всем с того дня, когда родился, а его мать умерла. Все надежды на будущее Альберт Коллинз возлагал на сына.

Холлоуэй содрогнулся, но не издал ни звука.

Приготовившись к худшему, Коллинз потянулся к импровизированной повязке и приподнял ее. Он судорожно сглотнул, но не дрогнул.