Во сне иногда видели мальчики то, о чем рассказывал старик. Бывало, даже вскакивали спросонья, хватались за сабли…

Однажды необъезженный трехлетний конь сорвался с привязи и понес его, Амбала, в степь. Старик все не решался посадить на него Амбала – слишком дик был конь, Но пятнадцатилетний сын наместника умел настоять на своем: в том и сила, в том и честь, чтобы объездить не прирученного, а дикого коня! Не каждый брался за такое дело, значит, не каждый мог это сделать.

С утра до полудня носил его тогда неукротимый конь. Как ни метался он, силясь сбросить с себя наездника, но Амбал удержался! А когда поймали взмыленного и задыхающегося от непрерывной скачки коня, Ибрагим радостно поцеловал Амбала и сказал: «Теперь ты настоящий витязь. Теперь можно и в войско. Слышал, как у нас говорят? Кого не сбросил конь, того не согнет и доля. Так вот, иди к отцу. Я уже тебе не учитель».

Да, учитель он был хороший, а вот пророк – никудышный. Как раз тогда, когда Амбал находился в войске, стала изменять ему судьба. Да, именно в войске и свела она его с Кирием, нынешним каганом, сыном старого Овадия. Свела и сгубила, проклятая!

Сперва дружили они с Кирием, делили опасности сечи, радости победы. А позже совсем близко сошлись. Будущий каган доверил Амбалу свои потаенные мечты, втянул его в опасный заговор. Да еще в какой! Только молодецкая удаль, храбрость да мальчишеская наивность могли толкнуть его на столь опрометчивый поступок. Подумать только: они, двадцатидвухлетние удальцы, рискнули выступить против могущественнейшего в мире кагана Овадия и его старшего сына храброго Булана, брата Кирия! Овадий был уже стар, а брат славился в войске и должен был стать после смерти отца каганом Хозарии. Кирий завидовал брату, искал случая избавиться от него. Кирию самому хотелось прибрать к рукам отцовскую власть, с гать неограниченным повелителем в каганате. А этого можно было достигнуть, только устранив старшего брата. Никак иначе, только переступив через его труп.

И своего Кирий достиг. С его же, Амбала, помощью…

Отец Амбала мог только притворяться, будто верит словам сына и Кирия. На самом деле подозревал неладное. Но он, конечно, не думал, что Кирий с Амбалом умышленно не защищали переправу, дали печенегам возможность отрезать отряд Булана за Уралом и порубить всех до единого. Скорее всего, отец тогда считал, что отступление Амбала и Кирия – подлое бегство, что струсили они под натиском печенегов. И промолчал. Ради сына. Хотя мог бы покарать смертью. И должен был покарать. Быть может, впервые нарушил суровый закон долга в хозарском войске. Видно, на то и рассчитывал Кирий и потому вовлек в черное дело сына хакан-бека.

Амбал остановился перед окном, долго смотрел вдаль на восходящее солнце, словно пытался проникнуть взором через леса и долы в родную Хозарию. Напрасно. Только мысли дано преодолеть такое расстояние, только ей под силу витать над степью, над широким Итилем, по обеим сторонам привольной реки.

Думал ли Амбал, что оставит все это, лишится власти, богатства, станет беглецом, ищущим пристанища в лесах Северянщины? И все из-за Кирия.

А Кирий, тот хуже зверя лютого. Мало ему смерти брата, на отца поднял руку. Не мог подождать, хотя и знал, что войско вскоре отстранит Овадия. Стар уже был Овадий, а в Итиле не позволено старцам править каганатом: у старого разум слабеет, старый должен уступить молодому. Через каких-нибудь три-четыре лета Кирий все равно стал бы каганом. Но он не захотел ждать и трех лет, затеял против отца измену.

Как раз тогда был голод. Дважды подряд не родил рис, не плодоносили сады, виноградники, в степях целыми стадами погибал скот: ни травы на выпасах, ни воды в водоемах. Солнце жгло немилосердно. Река Итиль и та обмелела, сблизились ее берега.

Возвращаясь из похода, Амбал как-то остался с Кирием наедине. Сидели у шатра и грустно смотрели на коней, исхудавших без воды и корма.