«Как думаешь, Амбал, – тихо заговорил Кирий, – откуда все эти несчастья? И почему только на нашей земле? У арабов земля родит, поляне, северяне не ведают, что такое засуха. Почему Хозария страдает? За что, из-за кого?» Амбал не понял тогда, куда он клонит. Но удивился самому вопросу.

«Как это – из-за кого? – ответил он. – Все, наверно, виноваты. Разгневали мы бога, вот и карает за грехи».

Кирий долго молчал. Потом вытащил мешочек с золотом и бросил его Амбалу.

«Ты мой друг, Амбал. Тебе одному доверяю тайну… Несчастья – от бога, это так. Но виновны перед ним далеко не все. На земле есть люди, которые завидуют нашему счастью и богатству, накликают на нас беду. А мы не защищаем себя молитвами. Нам из-за походов некогда молиться. Так вот, отдай это золото имаму казеранской мечети и попроси его, пусть помолится за меня… Скажи, что я желаю добра своему народу».

Амбал не задумался тогда, почему Кирий платит так много золота имаму. А через несколько дней ужаснулся, поняв, в чем суть того разговора: по Итилю пошли слухи, что причина всех несчастий – каган. И засуха эта – его злой умысел. Он умолил бога покарать народ Хозарии, накликал голод на свой народ. Горе! Горе! Каган мстит своему народу!

Сначала люди не верили, остерегались говорить об этом вслух, только с близкими родственниками тайно шептались о страшной новости, потом набрались смелости, стали говорить, что Овадий стар, он смотрит в могилу и завидует людскому счастью жить на земле. Потому и мстит всем молодым, Хочет свести их в могилу раньше, чем сам в нее ляжет.

Слухи множились, перелетели на восточный берег реки, во дворец самого кагана, как огонь по ветру, быстро распространялись среди недовольного в те голодные лета войска. «Каган – враг своему народу!» – неслось по степям. На многолюдном торжище Итиля появились вещие прорицатели, обычно живущие в зарослях и дуплах деревьев, а один из них, прозревший волхв, будто увидел в небе Овадия, нашептывавшего богу злые мысли.

Толпа наливалась гневом, горели глаза, сжимались кулаки. Вдруг все ринулись лавиной ко дворцу кагана.

Взбунтовалось и верное прежде кагану войско. Все требовали смерти Овадия. Ни обещания, ни угрозы – ничто не могло сдержать разбушевавшуюся толпу.

– Каган Овадий приносит нам несчастье! – кричали передние. – Смерть ему! Смерть.

Ко дворцу пришел весь Итиль, смерти требовал весь народ хозарский и войско.

Как ни уговаривал, как ни хитрил хакан-бек, а вынужден был отдать Овадия разъяренной толпе.

Амбал был тогда во дворце своего отца, стоял у открытого на площадь окна, смотрел на невиданное, страшное зрелище и глазам своим не верил: человека, перед которым все недавно дрожали, падали ниц, когда он появлялся в поле или на улицах Итиля, и лежали до тех пор, пока каган не исчезал вдали, человека, который был лицом священным, имевшим неограниченную власть, швыряли теперь из рук в руки, топтали ногами до тех пор, пока всемогущий каган не превратился в кровавое месиво.

Амбал не в силах был дальше смотреть на то, что творилось на площади, и отвернулся. Ведь это он передал имаму золото, и тот знал Амбала как соучастника заговора. О небо! Как необдуманно, как легкомысленно поступил он тогда! А если бы имам не взял золота? Мог не взять и выдать его кагану. Кирий, конечно, остался бы в стороне. Овадий пожалел бы Кирия, а с ним, Амбалом, сделали бы то же, что сейчас с Овадием.

Событие это положило начало большим переменам в каганате. Кирий стал каганом, Амбал – его ближайшим сановником, кендер-хаканом. Казалось, все складывается хорошо: вскоре пошли дожди, люди ожили, повеселели. Выходило, что и кровь пролита не напрасно, жертва умилостивила небо и молодой каган угоден богу. Один только отец Амбала, старый хакан-бек, тяжело переживал внезапную и страшную смерть своего господина и друга.