|
Красотки такого сорта довольно часто появлялись в доме его знаменитого отца, когда тот еще был жив, рассчитывая приобрести что‑нибудь из его последних работ. Не выдающиеся полотна, принесшие ему славу и давно уже осевшие у американских коллекционеров и в крупнейших музеях мира. Их интересовали более доступные севильские зарисовки – детали зданий: двери, церковные купола, окна, балконы. Сеньора Хименес вполне могла бы быть одной их тех тонких штучек, обремененных или не обремененных скучным богатым мужем, которые жаждали урвать кусочек художественного наследия старца.
– Мы смотрели видеокассету, найденную в этой комнате, – ответил Кальдерон. – Какую‑нибудь мужнину… – Последовавшей паузой она умело заменила слово «непристойность» или «гадость». – У нас почти не было друг от друга секретов… и я случайно застала конец фильма. – Это была видеопленка, донья Консуэло, – вмешался Фалькон, – которую оставил здесь убийца вашего мужа. А поскольку мы представители закона, призванные заниматься расследованием обстоятельств смерти сеньора Хименеса, я решил, что в интересах дела нам необходимо как можно скорее прокрутить запись. Если бы мы знали, что вы приедете так быстро… – Мы с вами встречались, старший инспектор? – вдруг спросила она. Сеньора Хименес повернулась к Фалькону, демонстрируя ему свой фасад – темное пальто с меховым воротником расстегнуто, под ним строгое черное платье. Вот дамочка, которая в любых обстоятельствах не забудет одеться «комильфо». Она захлестнула его волной своей привлекательности. Ее белокурые волосы не имели того лоска, что на фотографии, но глаза оказались больше, голубее и холоднее. Губы, управлявшие ее властным голосом, были обведены темным контуром, на тот случай, если вы вдруг сдуру вообразите, будто ее мягкому подвижному рту можно не подчиниться. – По‑моему, нет, – ответил он. – Фалькон… – Она оглядела его с головы до ног, перебирая кольца на пальцах. – Нет, это было бы смешно. – Что именно, позвольте спросить, донья Консуэло? – Чтобы сын художника Франциско Фалькона служил в севильском угрозыске. Она знает, подумал он… Откуда? Одному богу известно. – Итак… эта пленка. – Она шагнула к Рамиресу и, откинув назад полы пальто, уперла руки в бока. Кальдерон скользнул взглядом по ее груди, прежде чем скрестил его над ее левым плечом со взглядом Фалькона. Тот покачал головой. – Я полагаю, вам не стоит это смотреть, донья Консуэло, – объявил Кальдерон. – Почему? Там что, сцены насилия? Я не люблю насилия, – сказала она, не сводя глаз с Рамиреса. – Физического насилия нет, – вступил Фалькон. – Но боюсь, вы будете шокированы. Катушки видеокассеты все еще крутились, поскрипывая. Сеньора Хименес взяла с письменного стола пульт, перемотала пленку назад и нажала на «воспроизведение». Никто ей не помешал. Фалькон чуть подвинулся, чтобы видеть ее лицо. Она ждала, прищурившись, поджав губы и закусив щеку. Когда началось немое кино, ее глаза расширились. Когда же она наконец поняла, что за ней и ее детьми неотступно следил убийца, челюсть у нее отвисла, и она всем телом подалась назад. Досмотрев до места, где такси в первый раз подвозит ее, как всем уже было известно, к дому 17 по улице Рио‑де‑ла‑Плата, она остановила пленку, бросила пульт на стол и быстро вышла. Трое мужчин безмолвствовали, пока не услышали, как сеньора Хименес блюет, стонет и отплевывается в своей залитой галогеновым светом беломраморной ванной. – Вам надо было ей воспрепятствовать, – сказал Кальдерон, опять запуская пальцы в волосы, пытаясь свалить с себя хотя бы часть ответственности. |
